Глава 59

Клан Эл-Имани умеет воевать как никто в их протекторате Гурун. Поговаривают, что и в соседних протекторатах равных им нет.

Но умея так хорошо воевать, они, как противовес этому, умеют и хорошо повеселиться после боя, с чувством проводить павших.

Победу над внутренними врагами, обошедшуюся им в несколько десятков соклановцев, Эл-Имани празднуют с тем же отчаянным удовольствием, даже больше, потому что нет врага страшнее Эл-Имани, и победить такого – честь, а уж когда удалось прихватить пару сотен воинов из вражеских кланов – и того лучше.

Пещеры наполнены мерным рокотом барабанов, пением, смехом, ароматом жарящегося мяса. Яркий свет горит только на подступах к поселению, а внутри разлит ленивый полумрак. Дежурные ходят по своим маршрутам, заняты приготовлением кухарки и повара, но остальные – гуляют.

Начало мероприятия Шаакаран пропускает из-за косметических процедур. Манакриза не обманула и отвела его на эпиляцию в комнату, больше похожую на камеру пыток. Варварская обстановка, варварские инструменты и составы, чуть было не пострадавший от ручек исполнительницы хвост, но Шаакарану удалось получить кое-что и сверх обещанной награды: ему подпилили ногти, гриву вымыли с не слишком хорошей, но всё же отдушкой. Рога отполировали! И пока он приводил себя в порядок, раны на лице окончательно затянулись. А служанка из дома Манакризы начистила его доспехи.

Так что сейчас Шаакаран ходит по пещерам довольный, чистый почти как в момент попадания сюда, и в паху ему не жарко.

Красота же!

Заметив одну из пытавшихся пленить его девушек, Шаакаран резво ускакивает за ближайший дом, благо полумрак способствует незаметному передвижению.

Местных решительных девушек Шаакаран старается избегать, а то он, возвращаясь с эпиляции, видел вход в пещеру любви, куда таскали побеждённых. И видел, как мужчину возле этого входа три девицы мутузили за попытку утащить одну из них.

Где-то крадучись, где-то быстро проскакивая, Шаакаран обходит одно скопление людей за другим, высматривая Манакризу. На него, если замечают, посматривают с любопытством, а то и уважением. Порой Шаакаран краем уха слышит рассказы о своём доблестном поведении в бою и превращении в чудовище. И вот это последнее хоть и сомнительный комплимент, но всё же похвала и даже с элементами восхищения.

А восхищение Шаакарану нравится, улучшает настроение. И когда он доходит до пещеры со зданием совета сильнейших, он уже настолько горд собой, что не прячется, покачивает хвостом, сверкает наполированными рогами, выпячивает грудь.

Но при виде Манакризы вся уверенность Шаакарана начинает стремительно улетучиваться.

Она сидит в одном из больших кругов, расположившихся на пир возле центрального здания, и о чём-то болтает с матерью, показывает на пальцах, покачивая шампуром с кусочками мяса. Отец, сидящий по другую её руку, слушает задумчиво.

Дёрнув хвостом, Шаакаран застывает на границе света, охватывающего расстеленную прямо на полу скатерть, и тени выпустившего его тоннеля. Всё дикарское буйство, ужасные условия пира, аппетитные запахи – всё отступает.

Шаакаран медленно идёт между сидящих кругами людей, некоторые приветственно машут ему, а другие рассказывают соседям, что это то самое чудовище, неуязвимое ни стрелам, ни пулям, разрывающее людей пополам и пробивающее любые доспехи.

С особым интересом на Шаакарана поглядывает быстро пополненный до прежнего количества совет сильнейших, устроившийся в своём отдельном кругу для пира. Клану, ценящему силу, Шаакаран, конечно, очень интересен. Но об опасности никто не забывает. Поэтому за ним наблюдают, готовясь к любому исходу: и включению чудовища в клан, и сражению с ним.

Добравшись до круга Манакризы, Шаакаран останавливается за её спиной. Латорий, заметив его, отодвигается от дочери и теснит своего соседа, освобождая тёплое место. У Шаакарана снова слегка сбоит в голове от всех этих странностей: обычно женщины реагируют на него, заботятся, а тут мужчина место уступает.

Но Шаакаран садится и сжимает хвост, выдающий его волнение неуёмной дрожью.

Манакриза оглядывается на него, улыбается:

– А, освободился. Надеюсь, тебе теперь не жарко.

В её глазах – хмельной блеск. Хвост Шаакарана дрожит сильнее, и он стискивает его. Смотрит на Манакризу, ожидая, что она что-нибудь сделает, и она делает – вручает ему шампур с мясом:

– Угощайся, заслужил!

И вроде это наконец-то похвала, награда, радоваться надо, но у Шаакарана ощущение, что… как-то всё должно быть иначе.

***

Танцевать не слишком хочется, но суккуб на моём месте, скорее всего, принимала бы приглашения – к такому выводу я прихожу, потому что суккуб-Манакриза танцует со всеми. И я тоже принимаю приглашение Лже-Лео, а затем одного из студентов, продолжая думать о своём да искоса поглядывать на лже-Котика, вниманием которого так гордится Принцесса.

Котик похож на настоящего, но я нахожу всё больше несоответствий, и это меня тревожит настолько, что попытки флирта я пропускаю без ответа или попыток осадить увлёкшихся демонов.

Что-то тревожно мне за девчонок. Хотя Котику могло просто наскучить посещение занятий и шоу, вот он и прислал замену. Или ноготь сломал, или ещё что-нибудь в этом духе.

С Лео бы это обсудить…

Музыка стихает.

– Это неприемлемое безразличие! – возмущённо сообщает мне студент и направляется к стайке студенток.

Правильно, верной дорогой идёшь, рогатый.

Я еле сдерживаю желание почесать места роста своих рогов, зудящие из-за долгой маскировки, и нацеливаюсь на расположенный вдоль стены стол с угощениями. А музыка снова набирает силу, новые пары выступают на паркет…

Мой локоть сжимают, словно тисками, и Берронзий шипит в затылок:

– Потанцуем?

Я бы отказала, но суккуб… Вздыхаю и разворачиваюсь, преданно заглядываю ему в глаза:

– Да, конечно.

От такого Берронзий отступает, растерянно моргает. Но всё же кладёт руку мне на талию и притягивает к себе.

Его пряный парфюм, хоть и должен быть приятен, почему-то раздражает, зудит в носу.

– Что ты о себе возомнила? – интимно склонившись, шипит он. – Я тебя рассказал об этой работе, поддержал на кастинге, а ты… ты…

– Поддерживаю образ, чтобы хорошо эту работу исполнять, – шепчу я в ответ, потому что в шёпоте сложнее понять интонации, а я не знаю, как суккуб стала бы разговаривать с Берронзием: о факте их личного знакомства без личин она как-то умолчала.

И это… тревожит: она может связаться с Берронзием, рассказать, что больше не изображает меня на шоу. Выдать меня! Или продать эту информацию. Может, в этом и была её задумка?

Но мне до последнего следует изображать её:

– Пятнадцатая невеста практически все задания выполняет как-нибудь не так, было бы странно, если бы она безропотно вышла в одном купальнике, тем более оставив эту Джель без поддержки. И всё ведь получилось.

Даже лучше, чем я планировала: поддельный Котик всем поставил низший балл, мотивируя тем, что невесты до него не дотягивают. Баашар поставил всем низший балл, а мне и Джель – высшие (видимо, Найтеллит не в восторге от того, чтобы перед ним красуются в купальниках, и он поощрил одетых), лже-Лео поставил высший балл Принцессе, а остальным средний. Илантих высший балл поставил Катари, а остальным тоже средний, так и получилось, что мы с Джель разделили первое место, Катари и Принцесса – второе, а суккубу под видом Манакризы досталось третье.

– Ты должна была найти способ меня предупредить, – продолжает злобствовать Берронзий.

– Эта идея пришла мне в голову в последний момент, когда шоу уже началось, – опять шепчу я. – Я не успела предупредить.

Мы кружимся среди других пар. Напряжение, сковывающее Берронзия, постепенно его отпускает, и по этому расслаблению, по нарастающей пластичности его движений я понимаю, что он больше не злится.

Чуть запрокинув голову, Берронзий оглядывает меня и плотоядно улыбается:

– Образ получился просто шикарный, хоть для изображения Шааршем позируй, – он наклоняется и интимно шепчет в ухо, сдвигая руку неприлично низко с талии. – Не терпится с тобой уединиться…

Так, кажется, я понимаю, почему суккуб ничего не сказала о личном знакомстве с Берронзием: такое направление их знакомства исключало моё возвращение сюда. А она, похоже, хотела обменяться обратно.

***

Время идёт, Манакриза с Наризой обсуждают битву, как отряды ловили пытавшихся улизнуть предателей и воинов других кланов, переходят на новые заказы клану, распределению их с учётом новых обстоятельств, к необходимости сообщить в их протекторат о перемене в численности клана и победах над врагами…

Шаакаран так и сидит с нетронутым шампуром и сжатым в руке хвостом, смотрит на затылок Манакризы, пытаясь понять, что же его так невыносимо раздражает и как с этим бороться.

А Латорий, поглядывая на него, ухмыляется всё более заметно.

Наконец, хмыкнув, тыкает Шаакарана локтем в бок.

Тот разворачивается, вопросительно вскидывает брови. Латорий указывает на колено Манакризы и чуть наклоняется к Шаакарану, чтобы пробиться сквозь шелест голосов, музыки, отдалённый мерный ритм барабанов и прочие звуки:

– Если ты её хочешь – закидывай на плечо и неси в пещеру любви. Иначе она не поймёт.

– Я не… – начинает Шаакаран и застывает, во все глаза глядя на Латория.

– Ну «не», так «не», – Латорий пожимает плечами. – Но если просто смотреть – она не поймёт. Проверено. Ну и не станет она вешаться на воина сильнее себя, это для неё унизительно.

– Да, я хочу в пещеру любви, – взмахивает шампуром Шаакаран.

Задумывается.

Округляет глаза от собственной мысли и вручает шампур Латорию. Вскакивает. Манакриза успевает лишь голову к нему повернуть, как Шаакаран хватает её под мышки и дёргает вверх. Отрывает от бедра кинжал и бросает её отцу.

– Ты что?.. – вопль Манакризы прерывается ударом её живота о плечо Шаакарана.

Манакриза опоминается быстро, молотит Шаакарана по спине, но лишь кулаки отбивает, рычит, брыкается, пинается. Шаакаран держит крепко.

Кто-то желает ему удачи, другие смотрят с завистью, третьи посмеиваются – через девять месяцев после клановых посиделок обычно рождаются дети.

В общем и целом, поступок Шаакарана находят очень даже мужественным – учитывая характер Манакризы и крепость её кулаков. Но это мнение, вероятно, смягчилось бы, услышь кто-нибудь из людей клана, что именно бормочет утаскивающий Манакризу Шаакаран:

– Только причёску не испорти! Ой, щёку не царапай, это же некрасиво будет! И ухо не отрывай… Ой, не надо мне ничего откручивать, я их только эпилировал, они красивые, сейчас покажу.

К пещере любви Шаакаран бежит целенаправленно, самым коротким путём, даже если для этого приходится перепрыгивать через круги сидящих на полу людей.

– Отпусти! – Манакриза и не думает сдаваться, колотит его изо всех сил, дёргает за волосы и рога, брыкается. Извернувшись, даже за ухо кусает.

От неожиданности Шаакаран едва не врезается в стену.

– Нечестно! – извивается на его плече Манакриза. – Ты со мной даже не подрался, просто схватил и всё! Где драка? Драка где? Я тебя победить должна!

Но как она ни дёргается, а Шаакаран удерживает его усиленными магией мышцами. У Манакризы на миг возникает жуткое ощущение, что она пытается сражаться с каменным истуканом.

Только этот истукан бежит и прыгает.

В пещере любви не только дома, но и выдолбленные в стенах маленькие пещерки для уединения всех желающих (а не только притащенных). На крики Манакризы выглядывает не так уж мало представителей Эл-Имани.

– Не позорь меня, сразись! – рычит Манакриза.

Шаакаран не слишком понимает, зачем это всё, но её рык… Он всё же ставит Манакризу практически перед крыльцом каменного домишки.

– Ну сразись, – предлагает миролюбиво.

– Ты в броне, это не честно! – растрёпанная Манакриза отступает на шаг.

Вздохнув, Шаакаран стягивает с себя броню, бросает эластичные после деактивации пластины к её ногам. Он хоть и не архидемон, но вот так свободно, без оглядки на наличие или отсутствие антимагической защиты на комнате или накопители магии, раздеваться для него непривычно и интимно даже после опыта проживания в мире Онриз.

Из пещерок и домиков выглядывает ещё больше народа. Когда Шаакаран остаётся в одних эластичных трусах, мужчины, оценившие его высокую статную фигуру, быстренько заталкивают женщин обратно, но не все женщины дают это сделать.

Хвост Шаакарана задран и нервно дёргается из стороны в сторону.

Манакриза стоит напротив и смотрит на него снизу вверх.

– Ты, кажется, хотела сразиться, – напоминает Шаакаран, отступая от разделявшей их кучки его доспехов.

Подскочив к нему, Манакриза ударяет под дых. Хоть и готовый к этому, усилившийся магией, Шаакаран хрипло выдыхает и склоняется, но вместо того, чтобы просто согнуться пополам, обхватывает Манакризу за талию и прижимает к себе. Усиленные магией руки стальным кольцом держат её так близко, что ей не провести ни одного нормального приёма.

Но Манакриза не сдаётся. Она снова извивается, колотит Шаакарана по плечам, кусает его грудь, пинает по коленям и почти дотягивается до паха.

Это не грандиозное сражение, какое она ожидала в случае, если великий воин решит её взять, это не состязание в ловкости и мастерстве, которое она готова была принять, если равный ей по силе воин решит её взять.

Происходящее с ней сейчас – это какое-то нелепое недоразумение, а не сражение.

Её соперник даже не пытается драться и защищаться.

Ему это просто не нужно.

Он слишком сильный.

Несоизмеримо сильнее её.

И всё же Манакриза продолжает извиваться и вырываться, судорожно искать выход.

Бьётся на пределе своих возможностей почти час, пока окончательно не выдыхается.

Наконец она повисает в каменных объятиях, и из рук Шаакарана уходит неживая твёрдость, объятия становятся мягкими и нежными.

Свидетелей этого нет: занявшие пещерки и домики люди давно заняты своими делами, а рокот барабанов заглушает томные звуки.

Шаакаран подхватывает Манакризу на руки и вносит в довольно тесный домик. Убранство здесь скромное: циновка, накрытая простынёй, которую при уходе принято за собой менять, тумба со свежими простынями, чан с водой и два ковша.

Слишком уставшая, Манакриза безропотно позволяет уложить себя на циновку. Шаакаран наклоняется, прижимается носом к её шее и вдыхает пьянящий аромат грейпфрута и острого перца. Улыбается. Его переполняет такой трепет, что даже щекотно, и хвост дрожит, пушится.

Дрожащими руками он стаскивает с лежащей Манакризы бриджи, скользит когтистыми пальцами по коже, задирает свободную рубашку и стягивает ей через голову, полностью обнажая Манакризу. И всё это под прицелом её взгляда, который сейчас не пугает, как обычно, а будоражит так, что Шаакарана трясёт от нетерпения.

– Предупреждаю: я буду царапаться и кусаться, – Манакриза прищуривается. – А теперь давай показывай свою эпиляцию, а то столько разговоров…