Глава 11.

Он подходит вплотную.

Его грудь почти касается моей. Ткань костюма холодна, а тело под ней — излучает жар, будто от огня. Я чувствую его запах — немного табака, немного кожи, и что-то совсем необъяснимое — как электричество перед грозой.

Он наклоняется, и я впервые за все эти дни замечаю его губы.

Чёткие, немного сухие, с тонкой линией над верхней — не те, что вызывают щекотку.

Эти губы вызывают дрожь.

Глухую. Глубинную.

Такую, от которой скулы сводит, а живот напрягается будто в ожидании удара.

Я вспоминаю, как целовал Лёша. Робко. С трепетом. С уважением.

И чувствую, как где-то в животе сворачивается стыд.

Я не хочу сравнивать.

Я не имею права.

Но нутром понимаю: сравнение будет не в пользу Лёши.

Потому что Ратмир — это не человек.

Он — воплощение желания, от которого мерзко и сладко одновременно.

Дьявол в костюме, с глазами, в которых нет жалости. Только власть.

Я поднимаю взгляд, не в силах опустить. Его глаза ловят мои — и не отпускают.

— Ты должна мне говорить только да, — шепчет он. Голос почти ласковый. Почти интимный. Почти.

Но это не ласка.

Это приговор. Он тянет пальцами к моему лицу, и я замираю — вся. Не двигаюсь. Не дышу.

Кажется, если он коснётся, я либо распадусь, либо сгорю.

И страшно — не то, что он может поцеловать.

Страшно — что я этого хочу.

Пространство между нами исчезает. Остаётся только жар.

Он хватает меня за затылок — резко, как хищник, уставший играть с добычей.

Его губы накрывают мои — внезапно, грубо, без разрешения,

и язык врывается внутрь — не спрашивая.

Он не целует — он берёт, сметает всё, разрывает границу между мной и собой.

Я не успеваю вдохнуть. Не успеваю подумать.

Слюна стекает по уголку рта.

Он ловит её своим ртом — так, будто пьёт меня.

Его язык движется внутри — жестко, ритмично, как будто уже готовит меня к тому, что будет дальше.

Я хватаюсь за лацканы пиджака, вцепляюсь, ногти впиваются в ткань.

Мне надо оттолкнуть, но я не отрываю пальцы. Я держусь. За него.

Он толкает меня к стене — спина стукается, бёдра дрожат.

Он сжимает мой затылок сильнее, целует глубже — слишком влажно, слишком грязно, слишком правильно.

Мы сливаемся — влажность, дыхание, язык к языку, будто мы оба уже внутри друг друга.

Я зажимаю бёдра, пытаясь скрыть влагу, которая стекает между ног.

Стыдно.

Стыдно, что тело сдаёт меня с головой.

Что внутри — мокро, горячо, и я чувствую, как пульсирует там, где он даже не дотронулся.

Он будто знает.

Пахом давит все сильнее, заставляя ощутить форму и разме его желания. Я испуганно вскидываю голову, пытаясь ускользнуть, но он ловит мою губу зубами — легко прикусывает, и в этом — всё.

Вся власть. Вся грязь. Вся сладость унижения и желания.

Я снова впиваюсь в него — сама.

Сама.

Целую в ответ, уже не думая.

Мокро, шумно, с хрипом и влагой на языке.

Это не романтика.

Это — ничем не прикрытый инстинкт.

Он отрывается от меня резко, как будто вырывает нас обоих из пламени.

Воздух входит в лёгкие с хрипом, как после утопления. Губы вспухшие, подбородок мокрый — от слюны, от поцелуя, от всего, что между нами только что было.

Он смотрит на меня.

Смотрит в упор.

Глаза в глаза.

— Понравилось?

Я пытаюсь выдохнуть. Оправдаться. Убежать.

Но голос вырывается сам — хриплый, сломанный:

— Нет…

Он усмехается. Беззвучно.

Но глаза не смеются.

В них — хищное, холодное пламя.

— А вот за враньё… — тихо произносит он, подходя снова ближе, — я буду тебя наказывать, Алиса.

Я прижимаюсь спиной к стене. Сердце гремит, как набат.

Ноги дрожат.

Но не от страха.

От того, насколько сильно мне понравилось.

— Прежде чем ты выйдешь замуж за этого милого мальчика… — его пальцы скользят по моей щеке, мягко, как насмешка, — я сделаю тебя взрослой.

Он смотрит на меня ещё секунду.

А потом разворачивается — и уходит. Спокойно. Как будто ничего не было.

А я остаюсь стоять в коридоре.

Оглушённая. Вся в поцелуе.

Во влаге между ног.

В стыде.

И в страшном, пронзительном желании — чтобы он вернулся.

Лёша возвращается, чуть запыхавшись, будто не хотел уходить надолго.

— Всё, мы уже уходим. Папа сказал, у него ещё встречи. Я сейчас уеду на сборы… но давай созваниваться? — он достаёт телефон и смотрит с надеждой.

— Конечно, — улыбаюсь, машинально протягивая руку. Мы обмениваемся номерами. Всё просто. Всё правильно. Всё… будто бы по-человечески.

— Лёш… — говорю тихо, вдруг спохватившись. — А ты не знаешь… когда нас поженят?

Он хмыкает, немного неловко.

— Понятия не имею. Наверное, в конце лета. Там перед выборами у отца всё должно быть красиво. Свадьба должна быть грандиозной — с кортежем, банкетом, прессой… ты ж понимаешь.

— А нельзя как-то… побыстрее? — спрашиваю и тут же чувствую, как щеки начинают гореть. Чувствую себя идиоткой. Слишком нетерпеливой. Слишком…

Он смеётся — легко, по-доброму.

— Зачем? Ты что, влюбилась в меня?

Я тоже смеюсь. Машинально.

Смех выходит светлый, хрупкий.

И на миг даже хочется поверить, что всё хорошо.

Но внутри — гул.

Тихий, липкий, как чёрная краска, разлитая на дне души.

Что мне ему сказать?

Что прежде чем я стану твоей женой, мой отчим сделает меня своей секс-игрушкой?

Что, возможно, мне понравится?

Что потом он просто перебросит меня к тебе в постель, как трофей.

Как товар, который можно выставить на витрину и монетизировать?

Гораздо позже, когда последние гости разошлись, а я наконец оказалась в своей комнате, жажда снять тесное платье в мою комнату без стука входит Ратмир.

— Эй! Вас не учили стучать!

— Поехали.

— Куда.

— Покажу тебе место, где пройдёт твоя выставка.

— Что? - я не могу пошевелиться, не верю в то что он сказал, а потом до меня доходит. Хохочу в голос. - Решили воспользоваться чужой идеей. Как низко! Вы на этом и строите свой бизнес? На воровстве и присваивании?

— Так ты едешь или мне спать пойти.

Я сглатываю, думая только о том, что он скоро мои работы смогут увидеть другие люди и купить. Может быть тогда я смогу больше не бояться уйти из этого проклятого дома.

— Еду.