Глава 12.

Мы едем в полной тишине. Ратмир ведёт машину быстро, почти агрессивно — как будто разрезает ночь. Уличные фонари мелькают, как вспышки камер, и я ловлю себя на мысли, что не спросила — далеко ли ехать. И неважно.

На парковке он выходит первым. Не открывает мне дверь — это не жест вежливости, а вызов. Если хочешь, выходи сама. Если боишься — оставайся.

Я выхожу.

Здание передо мной — старый промышленный лофт, переоборудованный в галерею.

Он ведёт меня через узкий коридор. Никаких слов. Только звук его шагов — чётких, уверенных, как метроном.

Мы поднимаемся по лестнице. Два пролёта — и дверь. Обычная, чёрная. Он открывает её ключом, как будто делает это каждый день.

Я захожу первой — и замираю.

Пространство передо мной — белое. Высокие потолки, ровные стены без единого пятна, идеально уложенный паркéт, ещё пахнущий маслом.

Но главное — панорамные окна. Они занимают всю стену, выходят на ночной город, который сверкает, как расплавленное золото. Башни, мосты, огни машин. Всё внизу. Всё — как на ладони.

Слева — широкий подоконник, обитый мягкой тканью. На него можно сесть. Лечь. Смотреть в темноту бесконечно.

В помещении пусто.

Тишина такая, что слышно моё собственное дыхание.

Ратмир обходит комнату, проводит пальцами по стене, будто проверяет качество.

Не говорит ни слова.

— Как тебе? Нравится? — спрашивает он.

Я молчу. Поворачиваю голову медленно. Смотрю в его глаза, в которых нет ни радости, ни гордости. Только оценка, как будто я — картина, которая ещё не закончена.

— Ты называл мои картины мазнёй, — шепчу. — А теперь предлагаешь их показать миру? Это что, очередная попытка манипуляции? Не надо. Лёша сам всё сделает.

Я отворачиваюсь. Делаю шаг к выходу. Но пальцы всё равно тянутся — касаются стены.

Холодная, гладкая. На ней будет висеть та самая картина.

С отцом. С его глазами. С болью, которую я до сих пор несу внутри.

Он стоит за спиной. Я чувствую его, даже не оборачиваясь.

— Я никогда не делаю ничего просто так, — произносит он негромко, но твёрдо. — Ты можешь показать тут свои картины. Отдать дань памяти отцу. Можешь — ждать свадьбы с Лёшей. Когда его отец решит, стоит ли твоя живопись их времени и денег.

— Зачем ты мне это всё говоришь?! — оборачиваюсь, в голосе дрожь. — Снова протягиваешь конфетку, чтобы потом отобрать? Мне не нужно подачек. Я найду способ...

— Уже завтра можно начать организацию выставки, — перебивает он спокойно. — Если хочешь. Не надо ждать. Я даю тебе то, о чём ты мечтала.

Мечтала.

Он знает. Он всегда знает, куда надавить.

— А сегодня? — голос хрипит. — Что я должна сделать сегодня?

Я вижу в отражении окна, как он приближается.

Как туча, которую не прогнать. Дыхание перехватывает. Сердце гулко бьется в груди. И страшно. И волнительно.

Его рука ложится на мою талию. Плотно. Без вариантов.

Он наклоняется к самому уху. Тепло дыхания пробирает до позвоночника.

— А сегодня… ты должна стать взрослой. Со мной. Понять, что у любой мечты есть цена.

— И моя цена — стать твоей шлюхой? — шепчу, чувствуя, как всё внутри скручивается от боли. — Анны тебе мало?

Пауза. Он дышит мне в шею. Пальцы сильнее сжимают талию. По коже бисером рассыпаются мурашки.

— Анна здесь ни при чём, — отвечает он, глухо. — Я хочу тебя.

Не меня. Просто тело. Даже не тело. А контроль. Он словно паук, который со всех сторон расставил свои сети. Теперь он хочет взять не только мою жизнь, но и мое сердце.

— Я не хочу так! — отхожу от него подальше. — Мы договорились на брак с сыном твоего партнера, ты заплатишь за лечение Лены, все остальное мне не нужно.

— Ой ли?

— Не нужно!

— Ну хорошо, поехали домой, — как — то подозрительно быстро он соглашается, отходит от меня. Но я цепляюсь за эту надежду на спасение своей гордости. Своей души.

Я выдыхаю от облегчения, шагаю в сторону выхода, но дверь оказывается закрыта. Страх плотным туманом обволакивает внутренности.

— Что это значит?

— Понятия не имею. Пойдем, найдем другой выход, — спокойно говорит Ратмир, берет меня за локоть и ведет по длинным широким коридорам галлереи. Я с грустью рассматриваю стены, на которых никогда не будет висеть моя живопись.

Мы все идем и идем, пока не оказываемся перед лестницей, спускаемся на два пролета ниже, оказываясь перед новой дверью, в которую входим.

Я молчу, но напряжения внутри меня нарастает все сильнее.

Комната — как из глянцевой рекламы.

Просторная, слишком ухоженная, слишком теплая.

Большая кровать с белоснежным бельём.

Шторы, заглушающие шум города.

Лёгкий аромат табака и кожи — его запах, знакомый до дрожи.

И кресло в углу, будто ждущее, когда я наконец в нём окажусь.

Я резко разворачиваюсь.

— Ратмир…

Он молча закрывает дверь.

Замок щёлкает — коротко, сухо, как выстрел.

— Выпусти меня, — говорю быстро. Голос срывается. — Сейчас же.

Он не отвечает. Просто медленно тянет за ворот рубашки. Неторопливо расстёгивает пуговицы. Как будто у нас — вечность.

— Что ты делаешь?! — я отступаю. Ноги будто врезаются в пол, но тело само пятится к стене.

Он смотрит прямо. Глаза тёмные. Безжалостные.

— А я не сказал? — голос ровный, почти усталый. — У тебя нет выбора.

И от этой фразы — не громкой, не жёсткой — меня накрывает. Как будто забрали разом весь воздух.

Сердце гремит в груди, ладони потеют.

Но сильнее всего — горит кожа. Там, где на неё упал его взгляд

— Ты не будешь меня насиловать. Ты не такой.

— Могу и изнасиловать, если тебе так легче принять то, что с тобой случится. Ведь гораздо проще быть жертвой, чем сказать себе прямо, чего ты хочешь.

— Не тебя! — испуганно кричу, бросаясь в сторону двери, но Ратмир отталкивает меня в сторону кровати.

Я падаю на край матраса, упираюсь руками в покрывало, пальцы судорожно вцепляются в гладкую ткань. Сердце колотится в горле, спина напряжена, как струна. В комнате душно. Воздуха — будто стало меньше.

Он стоит напротив — спокойный, собранный, как всегда. И это пугает больше, чем крик или ярость.

— Я вижу ложь насквозь, малышка. — Его голос стал ниже. Теплее. Отчего-то опаснее. — Вижу, как ты на меня смотришь. Как замираешь, когда я к тебе подхожу. Как тебе хочется принадлежать мне.

Он делает шаг ближе. Я не двигаюсь. Тело будто перестало слушаться.

— Я просто даю тебе то, что ты хочешь. Галерею. Признание. Себя.

Его взгляд скользит по мне — медленно, с той самой хищной уверенностью, от которой внутри всё сжимается. Горло пересохло. Плечи подняты, как будто защищаюсь от невидимого удара. Но он не ударяет. Он просто смотрит. И этого — достаточно, чтобы я почувствовала, как между ног становится влажно, как горит кожа, как предательски дрожат колени.

Он уже расстегнул рубашку и скинул её на спинку кровати, а я сглатываю слюну, смотря на его идеально вылепленное тело. Слишком настоящее. Слишком близкое. Кожа гладкая, грудные мышцы напряжены, а ключицы будто выточены руками скульптора. Я не хочу смотреть — но не отрываю взгляда.

— Нравится? — его голос тянется лениво, с издевкой. — Можешь потрогать. Можешь даже лизнуть.

Меня бросает в жар и холод одновременно.

Я чувствую, как щеки заливает румянец, но не от стыда — от ярости. От того, что он опять всё видит. Даже то, что я не позволяю себе признать.

— Зачем ты это делаешь? — голос сорванный, почти хриплый. — Зачем так унижаешь меня? Что я тебе сделала?

Он улыбается. Не снисходительно — по-мужски. Как будто всё это — игра, правила которой мне не объяснили.

— Можешь воспринимать это унижением, — медленно отвечает он. — А можешь… получить удовольствие.

Тут ты выбираешь сама.

Он подходит ближе. Так, что между нами остаётся всего пару сантиметров. Я чувствую, как тепло от его тела накрывает меня, как пульс грохочет в висках.

— Вся жизнь — это сделки, Алиса. — Его голос становится ниже, плотнее. — Ты хочешь признания, хочешь, чтобы тебя увидели, чтобы о тебе заговорили. А я — единственный, кто может это дать. Не потому что ты слабая. А потому что я — сильнее.

Я молчу. Дышу часто. Пальцы вжаты в ткань платья. Бёдра напряжены. Я не делаю шаг ни вперёд, ни назад.

Он ждёт.

И в этом ожидании — страшная, липкая власть.

Он так близко, словно неизбежность. Тянет длинные пальцы, обводит мои губы, другой рукой сжимает мое запястье и вынуждает коснуться его стального торса, кубиков, словно вылепленных скульптуром. Я шумно втягиваю воздух, понимая как близка к падению, к разрушению собственного я. Резко царапаю его, пытаясь снова сбежать. От него, от себя. Но Ратмир толкает меня обратно, разворачивает на живот и тянет край платья все выше. Оголяет дрожащие ноги. Я закрываю глаза, понимая, что он пальцами собирает влагу, которая постыдно потекла по ноге.

— Ты уже мокрая, малышка, — шепчет он в ухо. — Твоя пизденка уже на все согласна, почему бы ее не послушать.

— Я тебя ненавижу…

Я не успеваю понять, где начинается страх, а где — пульсация внизу живота, которая превращает колени в вату.

Ратмир задирает платье, опускает ладонь на ягодицу — крепко, властно, будто ставит метку.

И вдруг — шлёпает. Не сильно. Но звонко. Так, что по коже разлетаются искры.

Я вскрикиваю, но тут же чувствую: его губы.

Мягкие, тёплые — скользят туда, где только что было жжёт прикосновение.

Он целует обожжённое место удара, прикусывает кожу, и в этом диком, унижающем жесте — стыд и наслаждение перемешиваются в адскую смесь. Его язык скользит по бедру, всё ближе — но никогда не туда, куда я, чёрт возьми, хочу.

— Какая сладкая дырочка. Так бы и съел.

— Замолчи, я не хочу так… Это все неправильно.

— Неправильно, но тебе очень понравится, когда я доведу тебя до оргазма, — хрипит он, удерживая меня в одном положении, обрушиваясь губами и языком.