Глава 13.

Она лежит подо мной, раскрасневшаяся, сбитая с толку, будто не понимает, что именно сейчас переступает ту черту, за которой уже не будет прежней.

Я наблюдаю. Мне нравится смотреть, как в ней рождается желание, которое больше не нужно скрывать. И пусть пока оно прикрыто слоями стыда, я языком сниму каждый.

Дыхание становится все более рваным. Продолжаю кружить языком по мокрой краям мокрой дырочки, а она тем временем стонет все громче. Ее пальцы цепляются за простыню, будто это единственное, что удерживает её от полного срыва. Смотрю со звериным оскалом прикусывая половую губку, как юное тело то замирает, то извивается, будто само делает выбор между бегством и капитуляцией.

Кайф. Смотреть, как девочка, уверенная в себе, ломается под натиском, превращаясь в игрушку для секса. Послушную и всегда готовую. Сейчас, потому что приказал, потом, потому что не сможет без этого.

Мне дико нравится вылизывать сочную пизденку, нравится смотреть как рушится её сопротивление. Как она медленно перестаёт быть невинной и открывает в себе женщину. Особенно мне нравится смотреть, как в ней растет зависимость от моих рук, губ, языка.

Вот стоит чуть отстраниться, как дырочка пульсирует, а Алиса жалобно стонет, умоляя меня…

Я лижу её так, как умею, без спешки. Не даю ей возможности спрятаться, отвернуться, хотя она и пытается. Дергает ногами, бьет руками о матрац.

Хочу видеть, чтобы она прочувствовала каждый миг. Чтобы каждый нерв отзывался на меня. Сейчас. И всегда.

Она выгибается, издаёт сдавленный звук — не крик, нет. Что-то между стоном и мольбой. И я улыбаюсь. Едва-едва. Только уголком губ.

Вот она — точка. Слом. Переход.

В ней — жар. Влажность. Желание, от которого она ещё пытается отмахнуться, но тело не врёт. Оно пульсирует, зовёт, сжимается и раскрывается, не дожидаясь приказа головы.

А мне хочется взять её одним рывком. Забрать себе, забить член по самые яйца, оставить внутри желание, с которым она смотрит на меня.

С трудом, но держу себя в руках. Потому что в этой игре я диктую темп. И потому что её медленное осознание кому она принадлежит— самая сладкая часть.

Я одной рукой удерживаю ее бедра, другой накрываю плоский живот под гладкой тканью платья. Ей живот дрожит, напрягается.

— Ты уже моя, девочка, — хриплю Только ещё об этом не знаешь.

Но скоро узнаешь.

Я смотрю, как её тело содрогается — не от страха, не от боли. От чего-то гораздо глубже. От удовольствия, которое она сама не хочет признавать.

Она изгибается, будто впуская в себя пламя, впуская в себя те ощущения, что дарит мой язык который толкает ее все ближе к оргазму.

Голова откинута, губы приоткрыты, дыхание сбито, а я все быстрее тру языком клитор, вдавливая его, как вдавливаю бедра в матрац, чтобы не дёргалась.

Стон срывается с её губ почти дико — и мне достаточно одного взгляда.

Алиса кончает, так сладко и долго, что я глотаю ее соки, которые обильно текут мне в рот.

Я тянусь к ремню, двигаясь неторопливо, чтобы слышать каждый её вдох, ловить каждую реакцию.

В комнате уже становится жарко, будто стены покрываются испариной вместе с нами. С каждой секундой в ней больше желания — и меньше защиты.

Я ощущаю, как она дрожит. Как ноги предательски сжимаются — не в протесте, а от нетерпения.

Её тело зовёт меня, зовёт, будто хочет слиться, раствориться, стать частью моей воли. Внутри у меня раскалённый металл. Я готов сорваться. Член уже на пределе, пульсирует в моей руке, покрытый каплей сока и тугими венами.

Алиса шумно дышит, не открывая глаз. А я нависаю сверху, собираюсь сделать шаг, от которого возврата не будет. Прижимаю головку к раскрытой дырочке, истекающей, жаждущей вторжения не меньше моего.

Больше не контролирую себя, раскрывая складки, толкаясь внутрь миллиметр за миллиметром. Она натягивается струной, отворачивается, но теперь мне нужно не только ее тело, я хочу видеть, как она отдает мне душу.

Я склоняюсь над ней, держу её взгляд, не отрываясь, и в этот момент всё исчезает — весь мир, галерея, ночь за окнами. Осталась только она. Горячая, бледная, дрожащая подо мной.

— Ратмир, не надо, прошу…

— Поздно, я уже в твоем теле, остался рывок, и ты станешь моей. Ты уже засасываешь меня, дёргаешь бёдрами, словно в нетерпении открыть ещё одну грань этой жизни. Представь сколько картин ты сможешь после этого написать.

Глажу шею, обхватывая ее пальцами, подцепляю лямку, дёргая сильно и резко.

Алиса вскрикивает, а я рву платье, что сам выбирал, чтобы увидеть ее твердые сосочки.

Она пытается прикрыться, но я отталкиваю руки.

— Не смей!

Передо мной дрожащая обнажённая грудь. Я держусь на грани, раскачивая бедра, то вторгаясь головкой, то давая ей выдохнуть. Насладиться последней надеждой, что я смогу остановиться. И именно в этот момент я вторгаюсь ее горячее, узкое лоно.

Сука… как же охуенно.

— Ратмир!

— Тихо, тихо девочка, сейчас станет легче…

Я слышу собственное рычание. Низкое, хищное. Губы впиваются в открытую грудь, язык обводит напряжённый, нежный сосок. Снова и снова пока она не затихает, обнимая меня руками.

Она не шевелится, я и сам не двигаюсь. Только дышим — часто, шумно, со всхлипами, в которых стыд мешается с тем, что ей самой страшно признать.

Я смотрю на неё сверху — и понимаю: это уже не девочка, которую нужно воспитывать. Это женщина, которой можно управлять.

Она кусает губу, стараясь не издать ни звука, хотя тело её предаёт с головой. Бёдра напряжены, простыня смята под пальцами. Я чувствую как дрожат её колени, как бедра будто сами ищут опоры — и в этом больше признания, чем в любых словах.

Я опираюсь одной рукой рядом с её головой, другой веду по её бедру — медленно, требовательно. Пальцы скользят, будто отмечая: моё. Вся ты — моё.

— Тебе полегче? — шепчу, и мой голос звучит ниже, глубже, чем я сам ожидал.

— Нет. — Я чувствую, как она выгибается подо мной — неосознанно, не желая. Но выгибается. Как дыхание срывается в лёгкий стон. Как глаза зажмуриваются от стыда и... чего-то большего.

И я знаю — именно в этой тишине и живёт правда. Жгучая. Горькая. Безысходная.

Я снова веду рукой по её коже, касаюсь живота, слышу, как перехватывает дыхание.

Я чувствую, как она вся горит. Как будто я держу её не на кровати, а на раскалённой плите.

И я не спешу.

Потому что в этой медленности — власть.

Потому что в её дрожащей тишине — моё самое грязное «да».