Глава 14.

Ратмир заканчивает — не сдерживаясь, не спрашивая, не заботясь ни о чём, кроме самого момента. Его горячее семя попадает на мой живот, а потом — медленно, лениво — он растирает его по коже. Размазывает ладонью, словно художник, любующийся мазками на холсте, на который только что вылил всё, что в нём было. От груди — до лобка. Без стыда. Без стеснения. С наслаждением.

Я лежу под ним, с размытым дыханием, с колотящимся сердцем и телом, которое всё ещё сотрясается в судорогах от прошедшего удовольствия. Оно — предатель. Оно отдалось ему до конца. И даже теперь, когда его руки уже не на мне, внутри всё ещё гулко отзывается: «он был здесь».

— Хорошая девочка, — шепчет он, чуть касаясь губами моего уха, и в этих словах нет ни нежности, ни благодарности. Только удовлетворённое превосходство. Как будто я — вещь, которая сработала как надо.

А потом он встаёт. Просто поднимается. Хладнокровно. Без слов.

Спокойно, будто ничего не произошло.

Даже не оглядываясь, идёт в душ и захлопывает за собой дверь.

Щелчок — как выстрел.

В комнате снова становится тихо. Откровенно, пугающе тихо.

Никаких слов. Ни взгляда. Ни «останься». Ни «ты была…».

Ни малейшего намёка на то, что он только что забрал всё, что у меня было. Всё, чем я была.

Остался только запах. Его кожа, его дыхание, его след — не только на теле, но и внутри. Остался привкус на губах, будто он не просто поцеловал, а запечатал рот изнутри. Остались его пальцы — в каждой мышце, в каждом тёплом дрожащем сантиметре кожи.

Осталась я. Лежащая на спине, неподвижная, как тень.

Простыня липнет к телу.

Кровь шумит в ушах, и каждый удар сердца звучит как выстрел.

Он держал меня, входил в меня, шептал мне в шею, будто я уже его. И я — стала.

Он добился своего.

Но теперь его здесь нет.

Он вышел — и не оставил ничего.

Ни прикосновения. Ни взгляда. Ни даже тени тепла.

А я всё ещё лежу. Остываю.

И впервые в жизни понимаю, каково это — остаться с пустотой внутри, не потому что кто-то ушёл, а потому что он никогда не собирался оставаться.

И я… стала.

Но теперь он ушёл.

Не оставив ничего. Ни дыхания. Ни прикосновения. Ни даже тени.

Я медленно сажусь, будто подо мной не кровать, а ледяной пол, прилипший к телу. Пальцы дрожат, не слушаются. Ноги слабеют. Платье, мнущееся под локтями, соскальзывает с плеча, обнажая кожу, покрытую его следами — красными, тёплыми, как ожоги.

Я смотрю на себя — отстранённо, будто снаружи. Как будто передо мной не моё тело, а чьё-то другое. Чужое. Использованное.

Грудь в пятнах от его губ. Нежная кожа на шее вспыхивает, стоит только вспомнить, как он дышал рядом. Бёдра всё ещё подрагивают, как после лихорадки. Между ног — тёплая, глухая тяжесть. Не боль. Но и не пустота. Напоминание. О том, как он вошёл. Как забрал. Как оставил.

Я обхватываю себя руками, будто смогу согреться, закрыться, исчезнуть.

Но всё внутри — ноет. Не от боли. От унижения. От стыда.

От желания, которое ещё не до конца покинуло тело.

Меня тошнит.

И не от него.

От себя.

Я медленно сажусь, смотрю в зеркало напротив.

Лицо тусклое. Щёки бледные. Глаза… От той красавицы с вечера не осталось ни следа.

Глаза смотрят, будто через стекло. Никакого света. Ни злости. Ни слёз.

Только тень.

Я не плачу.

Слёзы были бы прощением. А я себе не прощаю.

Он выходит из душа, не торопясь. На нём только полотенце, переброшенное через плечо, и равнодушие, с которым обычно смотрят на дождь за окном.

Капли воды скатываются по его телу, по грудной клетке, по животу. Он кажется безупречным. Хищным. Созданным из стали и холода.

И эта сталь только что была во мне.

Он не говорит ничего.

Подходит к креслу, берёт рубашку. Ткань шуршит в тишине. Он вытирает волосы, как будто просто проснулся, просто умывался, просто готовится к обычному дню.

Я лежу, натянув на себя простыню, прижав колени к груди.

Как будто могу закрыться. Как будто ткань способна стереть то, что только что случилось.

Я не смотрю на него.

Я боюсь увидеть: он действительно спокоен.

Он застёгивает пуговицы. Пиджак. Часы. Движения точные, выверенные. Ни одной лишней эмоции. Ни взгляда.

— Одевайся. Едем, — бросает он, будто я — вещь, которую нужно упаковать. — Истерики Анны мне сейчас ни к чему.

Его голос сухой, почти раздражённый.

Ни следа той хрипотцы, с которой он говорил мне «малышка».

Ни намёка на то, что он видел моё лицо, искажённое от стыда и удовольствия.

Я сжимаюсь. Простыня липнет к коже. Мне хочется исчезнуть. Исчезнуть настолько, чтобы даже память обо мне растворилась.

Он не смотрит в мою сторону.

И в этом — самое страшное.

Потому что даже шлюхам дают слово на прощание. А мне — только маршрут.

Любая женщина после близости, какой бы она ни была, всё равно на миг ждёт. Хоть каплю тепла. Пальцев, скользнувших по щеке. Задержанного взгляда.

Но он — не из таких.

Он не оставляет. Он вычеркивает.

Я отворачиваюсь к стене, уткнувшись в тёмную ткань. Тело стынет, как вода в чашке, которую давно забыли.

— Только без сцены, Алис, — слышу снова его голос. Он уже у двери, поправляет воротник. — И не вздумай говорить, что тебе не понравилось.

Он делает паузу. В ней — самодовольство.

Он уверен, что победил.

И он, чёрт возьми, прав.

— Завтра начинаем готовить твою выставку. Как и договорились, — говорит он, уже выходя.

Выставку.

Он превратил мою мечту в расплату.

В благодарность.

В цену, которую сам назначил.

А я…

Я лежу, и чувствую: изнутри — будто выбили все стекла.

Я захожу в ванную и закрываю дверь. Плотно.

Словно пытаюсь оставить снаружи не только его, но и саму себя.

Включаю воду. Ледяную.

Пусть бьёт по ладоням, пусть кожу сведёт до побелевших костяшек.

Хочу остыть. Хочу исчезнуть.

Я беру мыло — слишком резкое, мятное — и лью его себе между ног, прямо на кожу, где ещё пульсирует остаток сладкой судороги, где ещё живёт след его ритма.

И начинаю тереть.

Не мягко. Не как уход. А как месть.

Пальцы скользят по коже, а внутри всё сжимается от боли.

И всё же я продолжаю. Потому что только боль способна перебить это.

Это тёплое, липкое "было хорошо".

Это тело, которое выдало меня с потрохами.

Это желание, которое вернулось вместе с воспоминанием — о том, как он шептал, как держал, как двигался внутри меня так, будто никогда не собирался отпускать.

Меня трясёт. То ли от холода, то ли от стыда.

Я тру кожу до жжения, до онемения.

До момента, когда остатки его прикосновений начинают стираться.

Когда удовольствие — наконец — становится болью.

В машине я сижу у окна. Тишина давит. Сквозь стекло проносятся фонари, и каждый кажется плевком в лицо.

Ратмир молчит, потом опускает длинные пальцы на мое колено, но я тут же скидываю его руку, испытывая тошноту. Вспоминаю, как сидела в душевой.

Как включила ледяную воду.

Как тёрла губку по коже, по груди, по бёдрам. До красноты. До онемения.

Как будто могла стереть его из себя.

Как будто могла — не чувствовать, как сильно мне это понравилось.

— Мне не нужна выставка. Не такой ценой, — говорю, не глядя на него.

Он хмыкает.

— Обиделась? Утром пройдёт, — лезет он рукой мне между ног, но я отталкиваю его.

— Я не обиделась! — отвечаю тихо. — Я просто не хочу быть шлюхой.

Он поворачивает голову. Его улыбка — не улыбка. Маска циничного ублюдка.

— Все женщины — шлюхи, Алис. Отличаются только ценой. Есть умные, а есть маленькие дурочки. Не реви. В следующий раз будет легче. Потом сама будешь умолять трахнуть тебя. Как твоя мачеха.

Меня начинает тошнить. Физически.

После меня... он ляжет в постель к ней? Будет так же трахать, заливать спермой, шептать, какая она хорошая девочка, как глубоко может взять в рот?

— Никакого «в следующий раз». — Я поворачиваюсь к нему. Глаза в глаза. Впервые — твёрдо. — Ещё один такой раз — и я покончу с собой, а в СМИ напишу, что вы меня насиловали с того самого момента, как появились в доме.

Он замолкает на секунду. Оценивает мой выпад, даже удивлённо раскрывает глаза, словно не ожидал, что я вообще решусь такое сказать.

А потом усмехается. Как будто я сказала что-то детское.

— Да пожалуйста, — говорит. — Когда начнёт между ног чесаться, сама прибежишь.

— Кто сказал, что я прибегу к вам? У меня вроде как жених есть. Уверена, его молодое тело будет не чуть не хуже вашего престарелого.

Я ожидаю злости, гнева, а он вдруг смеется.

— Ну как сравнишь, приходи расскажешь.

Ему плевать. Ему реально плевать, что и с кем я буду делать. Никакой романтичной фигни про золотую писечку, от которой мужик теряет голову. Он просто захотел меня поиметь и сделал это.