Глава 15.

Машина тормозит у дома. Я не жду. Дёргаю ручку, выскакиваю, словно он будет меня хватать и удерживать.

Будто могу сбросить с себя его пальцы. Его взгляд. Его голос.

За спиной раздаётся свист шин и стоит мне обернуться, как я замечаю резкий разворот машины, которая уносится ровно за секунду до того, как закроются ворота.

В доме насколько тихо и чисто, словно не было никакого мероприятия. И только запахи еды и алкоголя оставили след.

В моей комнате темно и это хорошо. Мне не хочется включать свет, видеть своё отражение. Наоборот, сейчас хочется исчезнуть насовсем. Я сбрасываю платье, как кожу, швыряю в угол.

Забираюсь под одеяло. Накрываю голову. Зажмуриваюсь как можно сильнее, просто чтобы не видеть, не чувствовать. Может быть, чтобы перестать ненавидеть себя так сильно.

Себя. За то, что всё ещё… чувствую.

Что тело помнит. Что между ног — всё ещё тёпло.

Что я стонала под ним, как под дьяволом.

А он… просто уехал. Еще и бросил фразу, что сама прибегу. Не прибегу. Никогда. И не воспользуюсь его щедрым предложением. Пусть найдет себе другую секс рабыню.

Утром за столом отчима нет, судя по всему он даже не ночевал дома.

Анна сидит с телефоном, печатает кому-то. Будто ничего не случилось. Наверное для нее в порядке вещей, что муж где – то шляется.

— Анна, — говорю наконец, разрезая тишину, что уже оглушает. — Ратмир сказал, у отца остались долги. Хочешь сказать, что у нас больше нет денег?

Она морщится, словно я сказала нечто крайне неприятное. Кладёт телефон.

— Были. Немного. Но всё быстро ушло. Сама понимаешь — похороны, дом, машина, счета. Всё это нужно содержать. Да и твои краски удовольствие не из дешевых.

— Почему ты молчала?

— А зачем? Это не твоя забота.

— Не моя? — я сжимаю кулаки, в миг срываясь. Хочется орать, бить посуду. И пусть я покажусь безумной, зато никогда не буду такой бесчувственное, как новые обитатели этого дома. — Дом, который принадлежал моей матери, могут отобрать, а меня выдать замуж — это не моя забота?

— Не кричи, — бросает она, словно сама недавно не билась в истерике. — Скажи спасибо, что он купился на мою внешность и репутацию твоего отца.

— Он не знал, что ты на мели?

Она смотрит мне в глаза и отвечает почти с вызовом:

— Ну я же не дура, чтобы распространяться. Придержала информацию.

— Как?

— Боже, тебе ещё учится и учится. Я спала с адвокатом. Он прикрыл кое-что. Да, я хотела найти богатого мужика, который обеспечит нам с тобой стабильность. Я молчу. Всё внутри холодеет.

— И чтобы ты не думала, я люблю этот дом, — говорит она. — Так же, как ты. И делаю то, что нужно, чтобы он остался у нас. Надеюсь, однажды ты скажешь спасибо.

— Спасибо? — усмехаюсь. — За то, что в дом пришёл бандит? Тиран? Моральный урод? Который выгоняет меня из него замуж? За это сказать спасибо?!

— Это детали, Алиса. Он даст нам всё, если мы будем послушны. Он может обеспечить то, о чём твой отец только мечтал.

— Он меня продаёт. Чтобы отбить расходы.

— Ну а ты что думала? За всё в жизни приходится платить. Хочешь — поговорю с ним, чтобы вы с мужем жили здесь. У меня на него влияние. Поверь.

— Сомневаюсь, — ядовито выплевываю я. Сомневаюсь, что на него кто-то вообще может повлиять.

Я встаю.

Стул скрипит.

Я дергаю с пола свой рюкзак, мельком смотрю на Зину, содержать которую для нас тоже было роскошью, как оказалось. Я люблю этот дом, но сейчас мне тут тесно. Выхожу, не оборачиваясь. Хотя никому и не хочется меня останавливать. Ведь я не человек. Я просто инструмент для решения некоторых финансовых проблем.

На улице прохладно, и я кутаюсь в кофту, заворачиваю шарф.

Шагаю к реке, словно моя цель не рисование, а нечто трагичное. Вот только теперь и место придется сменить. Пойти туда, где еще не пахнет Ратмиром.

Я иду без цели, хотя всем своим видом делаю вид, что знаю, куда направляюсь. Люди на улицах не обращают внимания. Никому нет дела. И это — облегчение.

Прохожу мимо старого склона, заросшего травой, спускаюсь к реке. В этом месте я не была с детства. Тут пахнет не домом, не прошлым, не болью. Тут пахнет тишиной.

Вода темнеет, как сажа. Ветви деревьев тянутся к ней, отражаются, шевелятся, будто живые. Воздух сырой, но он лучше любого лекарства. Он — настоящий.

Я сажусь на промятую корягу. Достаю блокнот. Лист шершавый, чуть влажный. Рука сжимает карандаш, но пальцы не слушаются сразу. Слишком много внутри. Слишком глухо и громко одновременно.

Я делаю первый штрих.

Он кривой.

Второй — лучше.

Третий — дрожит.

А потом всё становится ровнее. Контуры ложатся сами. Я не думаю — только рисую. Блики на воде, ветви, линии тени. Потом — лицо.

Не планировала.

Оно само.

В глазах у этого лица — злость. Печаль. Что-то тёмное. Я вывожу скулу. Потом угол рта. А потом понимаю — это он.

Ратмир.

Стираю.

С силой.

До дыр в бумаге.

Сердце бьётся в горле. Рука замирает. Дыхание сбивается.

Слёзы не капают.

Они падают.

Тяжёлые. Горячие. Одна за другой.

Прямо на рисунок. Размывают линию, делают лицо будто бы плачущим.

Я закрываю блокнот. Обнимаю колени.

Сижу.

Никто не видит.

Никто не спрашивает.

Никто не спасает.

И, наверное, так даже честнее.

Я возвращаюсь домой уже к вечеру.

Руки холодные, ноги гудят, в голове — пусто.

Та самая тишина, которая не лечит, а лишь громче делает всё, что было не сказано.

Дверь открывает Зина. Улыбается так, будто ничего не изменилось. Как будто я — просто девочка, которая вернулась с прогулки.

— Проходи, деточка. Суп ещё тёплый.

Я киваю. Сажусь на кухне, застываю над тарелкой. Пар поднимается в лицо, щиплет глаза.

Не от жара. От того, что хоть что-то — по-прежнему. Хоть кто-то.

Зина ставит передо мной тарелку, опускается на край стула рядом, руки складывает на коленях.

Смотрит.

— А как Лена? — спрашиваю, чтобы хоть как-то разорвать тишину.

Зина оживляется, будто ждала вопроса.

— Ах, Леночка! Всё хорошо, деточка. Всё просто прекрасно.

Операцию провели, лекарства все самые хорошие. Даже реабилитацию в санатории оплатили. Щедрый он, твой… — она запинается, не зная, как назвать Ратмира, — …ваш этот Ратмир Романович. Всё организовал. И спасибо тебе, Алисонька. Благодаря тебе он так за неё взялся. Ты молодец. Радоваться надо.

Я киваю. Ложка скользит в рот. Суп солоноватый. Или это слёзы.

На душе не радость. Не облегчение. А кошки. С когтями.

Те же, что царапают изнутри с утра. Те, что цепляются между ног от каждого шага, напоминая, через кого была куплена эта доброта.

Стук колёс по гравию. Торможение. Машина.

Зина встаёт, отодвигает штору.

— Машина чужая… — шепчет. — Батюшки. И кто это в таком виде?

Я встаю, заглядываю через её плечо.

У ворот — дорогая чёрная иномарка. Из неё выходит весьма живописный мужчина в лиловом бархатном пиджаке и белой рубашке с рюшами. На голове — растрёпанный вихрь. На лице — самодовольная полуулыбка.

— Какой смешной, — бормочет Зина, пряча улыбку. — Словно из картины шагнул.

А я его узнаю.

У меня в животе — ком.

Роман Глебович Васнецовский.

Тот самый. Знаменитый художник. Сложный, скандальный, обожаемый и презираемый. Его знают все, кто хоть раз интересовался живописью.

И не меньше — за его бурную сексуальную биографию.

Он поднимается к крыльцу и даже не стучит. Входит, как к себе.

Зина встречает его на пороге.

— Чем могу быть полезна? — звучит её голос, вежливый, но озадаченный.

— Мне нужна Алиса, — говорит он, снимая перчатки. — Срочно. Где она?

Я выпрямляюсь.

На миг перехватывает дыхание.

Ну что ж, хотя бы можно признаться, что отчим весьма высоко оценивает мои услуги.

Я выглядываю из-за угла. Он стоит в холле, словно вырезанный из старинного портрета, и в этом нелепом лиловом пиджаке с рюшами кажется одновременно и пародией, и легендой. Мне хочется рассмеяться. Или убежать. Или исчезнуть.

Но я выпрямляюсь и выхожу.

Становлюсь перед ним — как лист перед ветром.

Голова пустая. Кожа — ледяная. Но голос звучит спокойно.

— Добрый день, Роман Глебович. Для меня… это большая честь.

Он медленно осматривает меня с головы до ног.

И я тут же жалею, что не заглянула в зеркало, не пригладила волосы, не сменила тёплый свитер, скомканный у горла. Но в то же время — мне всё равно.

Он не первый, кто смотрит на меня как на материал.

— Добрый, добрый, — говорит он, тянуще. — Надеюсь, твои картины более опрятны, чем твой внешний вид.

Я моргаю. Медленно.

— Не стоит говорить со мной в таком тоне, — отвечаю ровно. — Вы не предупреждали о визите. Чтобы я… «прихорашивалась».

Он усмехается. Не оскорблён — скорее, заинтригован.

— О как. Настоящая дочь своего отца. Мы когда-то начинали вместе, знаешь ли. Молодые, дерзкие… Но наши пути разошлись.

Наверное, в другой ситуации я бы с интересом послушала.

Может быть, даже спросила бы про кисти, про мастерские, про отца в молодости.

Но сейчас — не до воспоминаний. Сейчас всё внутри гулкое, как после пощёчины.

Я слишком хорошо понимаю, зачем он здесь. И это знание режет изнутри.

— Спасибо за визит. — Я говорю тихо, но чётко. — Но не знаю, что именно вам наговорил Ратмир… Я не смогу принять вашу помощь. В устройстве выставки.

Он приподнимает брови.

Смотрит внимательно, с прищуром.

— Это называется юношеский максимализм, — произносит он со вздохом. — Амбициозные люди хватаются за шанс, когда он плывёт к ним в руки. А ты… так легко от него отказываешься?

— Видимо, я не амбициозна, — говорю сдержанно. — И… признание — не то, чего я жду. Сейчас точно нет.

Он качает головой. Медленно. Как человек, который много раз видел подобное.

— Любой художник жаждет признания, девочка. Просто в тебе сейчас слишком громко говорят чувства. Они перекрывают всё остальное.

На миг — тишина. Мне нечего сказать. Пусть думает, что хочет.

— Ну раз уж ты отказываешься от моей помощи, хотя я ведь уговаривал?

— Конечно. Как никогда, — киваю я, а он усмехается.

— Может, хотя бы покажешь мне свои работы?

Он улыбается чуть иронично:

— Не зря же я ехал в эту глушь.

Я колеблюсь. Но только миг.

— Работы? — переспрашиваю. — Ну… хорошо.

Это вроде как не нарушает мою гордость. Мнение такого человека действительно стоит услышать.

Вечером я лежу, смотря в потолок, чувствуя как гордость щекочет грудь. Он не нахваливал, нет. Он даже сделал несколько замечаний, дал понять, что нужно искать свой собственный стиль. Но он не отворачивался и смотрел на каждую картину очень внимательно. Словно ему действительно нравилось то что он видит. А еще он сказал, что если мне понадобится помощь, то я смело могу ему позвонить и даже дал свою визитку.

Мой мыслительный процесс резко нарушает открывающаяся дверь и вот в проёме уже Ратмир. Раздражённый и уставший. Я резко сажусь на кровать, сжимая пальцы в кулаки.

— И что за детский сад ты устроила? Что ты этим пытаешься доказать?

— Я уже вчера вам сказала, что не буду вашей шлюхой.