Глава 16.

— Я уже вчера вам сказала, — отвечаю спокойно, стараясь не показывать, как меня потряхивает всю. От кончиков пальцев до самой макушки. — Я не буду вашей шлюхой.

Он смеётся. Глухо. Без радости.

Подходит ближе, и каждый шаг — как удар по нервам. Я отступаю, ударяясь ногами об стою дубовую кровать.

— Милая, ты уже стала моей шлюхой. — Тихий, почти ласковый голос обманчив. — Текла подо мной, как сучка. Стонала так, будто умоляешь не останавливаться. И теперь строишь из себя недотрогу? Сделаешь вид, что ничего не было?

— Не сделаю. Было.

Меня бросает в жар от этого «было»

Память издевательски подкидывает картинки этого самого «Было»

Слишком живая и наглая.

Как он прижал меня к матрасу, одной рукой сжав запястье, второй проведя от груди вниз — к бедру, к пульсирующей от жажды дырочке. Как скользил языком между ног, не спрашивая. А смотрел так — не отрываясь. Вошёл — резко, до упора. До острой боли, которая моментально растеклась пряным наслаждением.

И я задыхалась под ним, выгибалась навстречу, впивалась пальцами в его плечи, забывая, кто он. Забывая собственное имя.

До сих пор помню, как судорога прошла сквозь всё тело, и я, захлёбываясь, шептала: ещё.

Как он усмехался, когда я дрожала под ним, беззащитная, но поддатливая.

Я помню.

Тело помнит.

И от этого — только хуже.

Я медленно поднимаю голову, заставляя себя встретиться с его взглядом.

В его лице что-то меняется.

На долю секунды замирает, словно видит во мне не девчонку, не проблему, не строптивость — а нечто другое.

Стыд. Боль. Нарушенные границы собственной гордости.

И тот самый пожар, что горит во мне с прошлой ночи и не может догореть.

Он видит не слёзы.

Не страх.

Он видит огонь.

Тот, что вспыхивает из стыда, ярости и чего-то ещё более опасного — желания.

Смешанного с отвращением. С виной. С жаждой.

Но самое главное — он видит, что я не сломалась.

Он делает шаг.

Один. Медленный. Его как будто шатает, как будто сам не уверен, зачем идёт.

Но я чувствую, как с этим шагом меня будто затягивает в него — как в воронка, как в магнитное поле.

Воздух между нами становится плотным, электрическим, будто искрит.

Он двигается ко мне — и я, сама того не желая, подаюсь навстречу.

Я дышу часто, рвано, будто после долгого бега.

Он — тяжело, почти глухо.

И это дыхание касается меня, как прикосновение. Горячее, почти обжигающее.

Он приближается почти вплотную.

Всего несколько сантиметров между нашими телами. Лицами.

И кажется, если я выдохну чуть сильнее — наши губы соприкоснутся.

Запах — знакомый, опасный. Голова кружится. Ноги ватные.

И взгляд…

Как пуля. Давит в грудь.

И всего то надо пошатнуться вперед, чтобы снова окунуться в это постыдное удовольствие, от которого все тело вибрирует до сих пор.

И в этот миг — я понимаю.

Стоит мне отпустить себя, позволить шагнуть навстречу, отдаться желанию — и всё.

Я рухну.

С треском, с пеплом, с выжженной душой.

Окажусь у его ног. Стану той, кем он меня уже считает. Без голоса. Без воли. С трепетом в коленях и позором под кожей.

Если я подамся…

Если хотя бы на секунду позволю себе быть той, что сейчас шепчет внутри: «Ну и что, зато тебе это нравится. Зато тебя хоть кто-то хочет» — я потеряю то, что у меня ещё осталось.

Себя.

И тогда не только он перестанет меня уважать. Я сама стану себе чужой.

Грязной. Мягкой. Податливой. Тряпкой. Женщиной, которой было больно — и она выбрала не бороться, а лечиться унижением.

Я сжимаю губы.

Дышу глубоко.

И всё ещё не двигаюсь.

Потому инстинкты сильны, но разум сильнее.

— Было и было. Если уж на то пошло, тогда, может, мне проще переспать с Васнецовским? Стать его шлюхой? — растягиваю губы в улыбку медленно. Издевательски.

Он замирает.

На одну секунду — ничего. Ни движения, ни дыхания.

А потом — хищный прищур. Сквозь сжатые зубы:

— Попробуй. — Только голос уже не шепчет. Он давит. Ледяной, контролирующий. — Я посмотрю, как ты потом будешь отмываться.

— Да мне от вас уже никогда не отмыться, так какая разница! Я ведь уже шлюха! Так лучше я буду спать со всем миром, только не с вами! По крайней мере, с ним я сама решу, когда и зачем. По какой цене. И он точно никогда не позволит себе разговаривать со мной в таком тоне.

Он подходит ещё ближе. Между нами — сантиметр. Не больше.

— А ты думаешь ты прям сдалась ему? Без моих денег, ни твои картины, ни тем более твоя пизда ему не нужны. Все что у тебя было ценного, ты мне уже отдала.

— Тогда может быть стоит проверить? Давай позвоним ему прямо сейчас, — подхожу сама, лезу в карман за его телефоном, а он отталкивает меня. Я валюсь на кровать и мне внезапно становится весело. Боже, какое пьянещее чувство знать, что права. – Боишься, что ошибаешься? Что вообще тебе от меня нужно? Тебя Анна ждет не дождется, готовая терпеть от тебя любые унижения ради денег. А я не готова, понял?! Звони Васнецовскому!

— Хрен тебе, не Васнецовский, поняла?! — рявкает он, голос срывается с привычного холода в звериную резкость.

И прежде чем я успеваю что-либо ответить, он разворачивается и выходит, захлопнув за собой дверь так, что стены вздрагивают, а окна дрожат.

И в этой дрожи — не власть, как раньше.

В ней — злость, срыв, поражение.

Я остаюсь стоять посреди комнаты, едва дыша. Сердце колотится, в горле пульсирует кровь. А потом я медленно, будто с разрешая себе, откидываюсь назад и валюсь спиной на кровать.

Голова упирается в подушку. Взгляд — в потолок. Из горла рвется смех.

Он вырывается изнутри, звонкий, живой, немного сорванный, почти безумный.

Я смеюсь в полный голос, зажимая рот рукой, чувствуя, как слёзы — не горя, а освобождения — щиплют глаза.

Это не победа в войне. Это просто маленькое сражение, в котором я выстояла.

И внутри, где всё было выжжено, вдруг вспыхивает слабый, упрямый огонёк.

Маленький. Но живой.

И в голову приходит гениальная идея. Даже две. Одну я осуществлю утром, а вторую прямо сейчас. Я поднимаюсь в студию, ставлю холст и делаю несколько резких мазков, в которых узнаю себя. В порванной одежде, среди обломков собственного дома, но все еще гордую. Потому что не стоит держаться за место, нужно держаться за себя.

Утром я просыпаюсь рано, словно моя идея выталкивает меня из царства Морфея. Пока жду, когда Ратмир покинет дом, делаю наброски того самого царства, в котором почему — то билась с самой собой. Наконец машине отъезжает, и я прямо в пижаме слетаю по лестнице и стучусь в комнату к мачехе.

Вхожу, окунаясь в утренний полумрак ее спальни.

Интересно, они сегодня занимались сексом? Он брал ее как меня или с ней он более нежный? Или сорвал злость?

— Чего тебе?

— Хочу сделать предложение, от которого ты не сможешь отказаться.