Глава 17.

Наверное, впервые за всё наше знакомство Анна посмотрела на меня не как на пустое место. Даже от телефона оторвалась. Подняла голову. Повернула всё тело — и я вдруг почувствовала себя не просто голосом с краешка стола, а кем-то, кому действительно… слушают.

И в этот самый момент я испугалась.

Сама себя.

Своего голоса.

Своего шага.

Потому что всё, что я собиралась сказать, теперь звучало в голове чужим голосом — слишком взрослым, слишком решительным. И как только я произнесу его вслух, назад пути не будет.

Наверное, я дура. Безрассудная дура.

Но если я не скажу это сейчас — то уже не скажу никогда.

И он победит.

Он просто дожмёт меня, как уже начал.

Я не смогу долго сопротивляться — я чувствую, как ломаюсь.

Именно поэтому мне нужно уйти. Срочно. Пока есть остатки воли. Пока я ещё не стала той, кем он меня хочет видеть.

Я делаю вдох — будто перед прыжком.

— Купи у меня дом.

Анна моргает. Распахивает глаза так, словно я предложила ей продать душу на Авито.

— Не поняла, — произносит она медленно. — Как это «купи»?

Я сжимаю ладони под столом. Слишком сильно — ногти впиваются в кожу.

— Дом по всем документам принадлежит мне. Мать перед смертью завещала его мне. Понятно, что сейчас он заложен, но уверена, что совсем скоро Ратмир его выкупит, и тогда…

Я вижу, как в её глазах вспыхивает что-то — не удивление даже. Беспокойство.

— Тогда ты снова получишь свои права, — заканчивает она за меня. — Ну, допустим. Допустим ты прочитала пару юридических документов в интернете.

Допустим, ты даже готова написать бумагу, что передаёшь дом мне.

Ты ведь именно это и хочешь сделать?

Я киваю. В горле — сухо.

Потому что всё это страшно. И наивно.

Но единственный шанс выжить — бежать красиво.

— Да.

Анна сжимает губы. Задумывается. Пальцы всё ещё лежат на столе, но напряжение будто прорастает в воздухе между нами.

— Что ты хочешь взамен?

Я сглатываю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Как у человека, который точно знает, чего просит. Хотя внутри — будто растянули проволоку.

— Немного денег. Хочу уехать отсюда. Снять жильё в городе. Жить… по-своему.

Она приподнимает бровь.

— Серьёзно? А как же Франция?

Вопрос звучит с оттенком яда. Не из любопытства — из удовольствия напомнить, что я, по её мнению, всегда была девочкой с глупыми иллюзиями.

— Лену вылечат, — отвечаю тихо. — А я… я свою мечту всё равно осуществлю. Просто немного позже.

На пару секунд наступает пауза.

— Ну так что? Мы договорились?

Анна кривит губы. И всё в её лице — от недоверия до подозрения. Она откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.

— Даже не знаю… — говорит медленно, разглядывая меня прищуром. — Всё как-то подозрительно хорошо звучит. Мне нужно посоветоваться…

— Не нужно, — перебиваю, стараясь, чтобы голос был твёрже, чем мои внутренности. — Он запретит.

Это срабатывает. Она резко выпрямляется.

— С чего бы? — её прищур становится опасным. — Почему это он должен быть против?

Вот он — момент, когда всё может пойти прахом. Я чувствую, как в висках стучит.

Сказать правду? Сказать, как он смотрит? Как касался меня?

Но нет. Если я скажу — она из принципа не даст мне уйти. Сделает вид, что не поверила. Назло мне, чтобы унизить. Чтобы удержать контроль.

Поэтому я делаю шаг в сторону от истины. И в сторону от страха.

— Потому что он должен всё контролировать. Дом. Деньги. Меня. И однажды ему покажется, что нужно контролировать мою сексуальную жизнь. А тогда… Тогда ты ему больше не понадобишься.

— Что? — хохочет Анна, резко, почти истерично, будто от смеха зависит её право остаться спокойной. Смех звучит фальшиво, но она держит лицо. Пока.

Она скользит взглядом по столу, будто ищет, во что вцепиться, куда бы выплеснуть подступающее раздражение. Я замечаю, как подрагивает её палец — тонкий, ухоженный, с безупречным маникюром. Он дрожит.

Анна злится. А значит — я попала в самое яблочко.

— Да как ты можешь даже думать, — произносит она, стараясь не повысить голос, — что он променяет меня на тебя?

Я смотрю ей прямо в глаза. Сдержанно. Почти спокойно. Но внутри — комок горечи, страха, и отчаянной решимости.

Я знаю, насколько больно ей будет это услышать. И всё равно говорю:

— Ты старая. И уже не однажды… использованная. А я — девственница. Это всегда привлекает властных мужчин. Особенно таких, как он.

На её лице — вспышка.

Щёки заливаются пятнами. Губы сжимаются в тонкую линию. Глаза наливаются кровью.

Она дышит часто, поверхностно, как человек, которого загнали в угол.

Я вижу, как в ней кипит обида, унижение, страх.

Она ищет, чем бы меня ранить. Но правда — она как заноза. Маленькая, болезненная. И неизбежная.

Я могу быть хоть в сто раз страшнее, глупее, моложе.

Но она всё равно уверена, что я девственница. И это делает меня, по её логике, ценнее.

— Сколько тебе нужно? — сквозь зубы бросает она, сжав кулаки на коленях.

— Полмиллиона. Этого мне хватит, — отвечаю. — И ещё… — делаю паузу, глядя прямо. — Ратмир не должен знать. Ни о деньгах, ни о доме. Пусть думает, что я просто сбежала.

Пусть ищет. Пусть бесится.

Пусть чувствует хоть каплю того, что чувствовала я.

— А ты не много ли хочешь, девочка?! — её голос уже не просто раздражён — он режет, как стекло. Она будто надеется, что резкость собьёт меня с толку.

Я выдерживаю паузу. А потом — почти мягко:

— Много. Но либо так, либо уже через месяц я займусь тем, что, кажется, уже почти начала. Займу твоё место в его постели.

Молчание сгущается.

Как густой туман, в котором не видно даже собственного лица.

Анна медленно поднимается. Стул скрипит. Лицо белое, как мел.

Глаза — прищурены, губы плотно сжаты.

— Ты мне угрожаешь?

Я вдыхаю. Глубоко. И выдыхаю не страх, а последние сомнения.

— Если тебе так удобнее думать — пусть будет так.

Она резко разворачивается, пятки стучат по полу. Уходит.

Дверь не захлопывает, но тишина после её ухода — звенящая.

Я остаюсь сидеть. Не двигаюсь. Почти не чувствую ни рук, ни ног. Словно выпила что-то парализующее.

Я не репетировала. Не готовилась.

Все слова — экспромт. На разрыв. Но, может, так даже лучше. Пусть она думает, что я меркантильная сука, чем узнает, насколько я была слаба перед этим ублюдком.

Минуты тянутся вязко, как патока. Я почти не дышу.

Слушаю, как щёлкает дверь где-то в доме, как вдалеке лает собака, как где-то капает кран.

И жду.

Жду, что она передумает.

Что вернётся и скажет: «Ничего ты не получишь. Он выбрал меня».

Или наоборот — что он уже в курсе, и эта игра была просто проверкой.

Но она возвращается. Спокойно. С другим лицом. Каменным.

В руке — пачка денег, туго перетянутая банковской резинкой.

Она бросает её на стол, будто швыряет в лицо. Бумага глухо шлёпается о дерево.

— На. Забирай. И надеюсь, что больше я тебя никогда не увижу.

Я без слов беру деньги. Тяжёлую пачку, словно кирпич, который положили в грудь.

Но даже не это давит больше всего.

Мысль о Лене — не отпускает.

— Ты присмотришь за Леной? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мне нужно быть уверенной…

Анна закатывает глаза, отмахивается, будто я прошу присмотреть за растением в горшке, а не за человеком.

— Присмотрю. За твоей Леной. Иди уже. Забирай свои картины. Без них ты ведь всё равно не уедешь?

— Не уеду, — киваю. — Ты права.

Я поднимаюсь наверх.

К мастерской.

Перед дверью замираю. Рука на ручке. Пальцы холодные, как металл.

Внутри — тишина. Такая, какая бывает в музее после закрытия.

Когда никто не смотрит.

Когда картины — снова просто раны на холстах.

Я вхожу.

Комната встречает меня запахом красок и бумаги.

Он всё ещё мой. Ещё не выветрился.

И от этого — больнее.

Я прохожу мимо мольбертов.

Смотрю. Не касаюсь. Будто прощаюсь.

Вот Лена. Улыбается, перемазанная краской, с искрящимися глазами.

Я провожу пальцем по её щеке на холсте.

Будто извиняюсь, что ухожу.

Вот отец. Его профиль. Недописанный.

В уголках глаз — тень, которая всегда казалась мне усталостью, а теперь вижу: это была тревога.

Он знал. Просто не успел сказать.

А вот в углу — абстракция.

Силуэт, в который я вложила больше, чем хотела.

Я не подхожу. Не смотрю. Не сейчас.

Сглатываю.

Опускаюсь на корточки, открываю чемодан.

Он старый, с запятнанной подкладкой и громким замком.

Начинаю складывать картины.

Осторожно.

По одной.

Словно забираю из дома единственное, что не было вымазано лживыми обещаниями и грязными прикосновениями.

Каждая — как кусок меня.

Каждая — как сердце, вырезанное и засушенное.

Я делаю вид, что просто выхожу прогуляться.

Кидаю на плечи куртку, прячу в рюкзак кошелёк и документы. Чемодан выношу через чёрный ход — в нём картины, завёрнутые в ткань, как раненые.

Сердце стучит слишком громко. Даже шаги Зины на кухне кажутся предвестием разоблачения.

Но никто не выходит. Никто не зовёт.

Я иду по тропинке вдоль забора, пока не нахожу то самое место — доска в перекосившемся пролёте, которую мы в детстве звали «потайным выходом».

Сквозь колючки. Через куст сирени.

И я — вне дома.

У остановки прохладно. Ветер играет с подолом куртки, а асфальт кажется бесконечным.

Каждая минута тянется вязко.

Но автобус всё же приходит.

И я вхожу, сажусь в самый дальний угол, надеясь, что ни что не заставит меня свернуть с выбранного пути.

Сначала — до районного города.

Потом — в столицу.

Свет за окном тускнеет. Лица пассажиров теряются в полумраке. Мир как будто замирает, перестаёт быть важным. Есть только я, рюкзак, картины — и адрес, написанный в блокноте Васнецовского.

Когда я подхожу к его дому, вечер уже давно стёк в ночь.

Усталость тянет плечи, ноги гудят.

Но я нажимаю кнопку звонка. И жду.

Дверь открывается резко. На пороге — он. В лиловой рубашке, мятый, с бутылкой в руке, глаза блестят от алкоголя и удивления.

— Вот так сюрприз, — хрипло тянет он, прислоняясь к косяку. — Ты, часом, не с бегством от любовника приехала?

Я поднимаю на него глаза.

И не дрогнув, говорю:

— Я хочу учиться у вас.