Глава 10.

Я резко поворачиваюсь к Лёше — сердце стучит, как молот. Я готова к чему угодно: к дурацкой шутке, к робкому извинению, к равнодушной фразе, которая всё испортит. Но он…

он краснеет. По-настоящему. Как мальчишка, застигнутый в чём-то важном и нелепом одновременно.

— Я просто… решил, что будет проще познакомиться заранее, — неловко разводит руками. — Раз уж у нас, по сути, не спрашивают.

Эта честность выбивает почву из-под ног. Слишком прямая, слишком живая.

Не только я теряюсь — кажется, даже воздух в комнате меняет плотность.

— А ты, наивная дурочка, — бросает Ратмир с ледяной усмешкой, — решила, что он искренне интересуется твоей мазнёй?

— Это не мазня! — взрываюсь я. Голос дрожит, но не срывается. Я защищаю не просто краски на холсте. Я защищаю остатки себя.

— Это не мазня! — почти в унисон со мной выкрикивает Лёша.

Мы замолкаем одновременно, удивлённо переглядываемся — и вдруг… улыбаемся.

Неловко, сбивчиво, но искренне.

И в эту секунду что-то внутри меня сдвигается.

В этом доме с вычищенными до блеска полами, фальшивыми улыбками и жестокими сделками впервые появляется что-то… настоящее.

Может, не всё потеряно.

Может, Лёша — не спасение, но хотя бы не часть системы, которая меня топит.

Может, в нём — не любовь всей жизни, но шанс увидеть, что я всё ещё способна на доверие.

— И вообще, Ратмир Романович, — говорит Лёша, спокойно, но с неожиданной твердостью в голосе, — скоро Алиса станет моей женой. Так что можете за неё не волноваться.

Он берёт меня за запястье. Аккуратно. Почти трепетно.

И ведёт вперёд.

Я не сопротивляюсь. Почти улыбаюсь.

Это не бегство. Это шаг — в сторону от него.

Но мы не успеваем.

На нашем пути — он.

Ратмир.

Как тень, что вечно возникает там, где становится тепло.

Он перегородил нам дорогу. Как будто сросся с пространством.

На его лице — странная смесь. Что-то между усмешкой, снисхождением и жесткой внутренней настороженностью.

Глаза острые, как скальпель.

А губы — сжаты в прямую линию, где нет ни злости, ни улыбки. Только контроль.

— Не уводи её далеко, — произносит он медленно. — Пока она не стала твоей женой, за неё отвечаю я.

Мои лёгкие наполняет воздух, как будто в них всадили иглу с холодным раствором.

Я выпрямляюсь.

Смотрю прямо в него.

— За меня не надо отвечать… — голос едва слышен, но каждое слово — словно шаг против ветра.

Он не отвечает. Но хватка Лёши на моём запястье вдруг становится чуть болезненной.

Как напоминание: пока ты не своя — ты чья-то.

— Ты как собачонка, — рычит Ратмир, глядя на меня с презрением. — Готова лизать руки каждому, кто чуть ласковее, чем я.

— Я бы попросил... — Лёша делает шаг вперёд, но я перехватываю.

Толкаю его. Резко.

Не потому что злюсь.

Потому что хочу уйти. Сейчас. Пока ещё не разрушилось то хрупкое, что только-только начало рождаться.

— Пойдём, — шепчу. — Мне срочно нужно… потанцевать.

Мы уходим.

А я вдруг понимаю: мне всё ещё плохо. Горько. Глухо.

Но впервые за долгое время я сама сделала шаг.

И выбрала направление. Пусть даже это был не побег, а просто поворот в другую сторону.

Мы смешались с толпой — как будто просто пара гостей, не более.

Лёша держит меня за руку, осторожно, будто ведёт по зыбкому льду. Он бережен со мной, но я всё равно напряжена — до скрежета в челюсти, до дрожи в лопатках.

Первое, что я замечаю — взгляд Анны.

Она смотрит из-за бокала, с натянутой улыбкой, как хищница, которая заранее знает исход.

А потом, словно по сигналу, я чувствую его.

Ратмир.

Я даже не вижу его — но знаю: он смотрит. Вижу спиной. Затылком. Кожей.

Это присутствие не требует движения, оно просто есть — как гравитация.

— Не волнуйся, если мы потеряемся в этой толпе, — вдруг шепчет Лёша, наклоняясь ближе. — Я мигом залезу на стол и прокричу: «Алиса, вернись, я всё прощаю!»

Он делает серьёзное лицо, театрально закатывает глаза и прижимает ладонь к сердцу.

Я не сдерживаю смех — короткий, настоящий, почти хриплый.

И впервые за вечер мне по-настоящему тепло.

Потому что, кажется, кто-то здесь не играет.

— Мне нужно воды, — выдыхаю я. — Просто… воды.

— Воды, значит? — улыбается он. — А давай я покажу тебе шампанское, которое даже мой отец боится пить без еды. Оно волшебное. Правда. Но мы начнём с воды.

Он ведёт меня к фуршетному столу.

Пока он наливает в высокий бокал воду, я замечаю рядом открытое шампанское, и — вдруг — рука сама тянется.

— Просто глоточек, — говорю больше себе, чем ему. И тут же отпиваю слишком много.

Пузырьки обжигают, щекочут, поднимаются к голове.

— Вкусное такое…

— Ты поаккуратнее, — удивлённо качает он головой. — Тут градусы затаились. Как политики — вроде улыбаются, а потом на тебе.

Я смеюсь снова. Уже легче. Уже расслабленнее.

И когда он ведёт меня обратно, я иду почти вальсируя.

Мы останавливаемся чуть в стороне от всех — музыка окутывает, звуки становятся мягче.

Он смотрит на меня. Смущён. Немного сбит с толку.

И тянется.

Нежно. Осторожно.

Касается губ — почти невесомо. Как пробует — можно ли?

И я не отстраняюсь.

Это... приятно.

Но вдруг воздух густеет.

Как будто в помещении выключили часть света. Тело реагирует быстрее сознания: я напрягаюсь, разворачиваюсь. И, конечно.

Ратмир. Словно призрак, преследующий меня.

Стоит в двух шагах. Лицо — как маска из камня. Никаких ухмылок, никаких фраз на грани. Только равнодушие, от которого хочется выть. Потому что оно — самое страшное.

— Тебя отец зовёт, — говорит он, глядя на Лёшу.

Тот кивает, берёт меня за руку, но Ратмир не двигается.

— Он зовёт тебя одного, — уточняет отчим. — А с падчерицей мне нужно кое-что обсудить.

Лёша бросает взгляд, полный сомнений, но отпускает.

Уходит.

А я — остаюсь.

— Нам с вами нечего обсуждать, ясно?! — почти выкрикиваю, голос срывается, дрожит, как натянутая струна. — Вы сами сказали, чтобы я вышла замуж. Я, вроде как, на пути к этому. Так что чем вы теперь недовольны?!

Он делает шаг вперёд.

И всё пространство вокруг меня меняется.

Становится тесным. Заряженным. Опасным.

— Просто жалко тебя, дуру, — выдыхает он. Без ярости, без давления — просто констатирует. Как будто сказал: «Будет дождь».

Я отступаю. Рефлекторно. Но это, конечно, ничего не меняет. Он всё равно ближе.

— Почему жалко? — пытаюсь говорить ровно, но голос предаёт меня. — Лёша очень милый…

И в этот момент он чуть улыбается. Не уголками губ — взглядом. Пустым. Чёрным, как шахта, в которую падают слабые.

— Вот и выйдешь за «милого». — Он склоняет голову чуть вбок, как будто изучает, оценивает приговор. — Так и умрёшь, не узнав, что такое настоящий поцелуй. Поцелуй мужчины, а на мальчишки.