Глава 9.

Я врываюсь в свою комнату, как в последний бой.

Всё внутри дрожит, но руки движутся быстро — словно если остановиться хоть на секунду, уже не смогу уйти. Открываю старый чемодан, кидаю туда свитер, блокнот, несколько карандашей. Телефон, зарядку, паспорт, деньги — чуть больше восьми тысяч, всё, что копила месяцами, тайком от мачехи.

На секунду замираю у шкафа. Открываю нижнюю полку — там, в старой коробке из-под обуви, хранятся вещи отца: его часы с потёртым ремешком, кожаный кошелёк, в котором всё ещё лежит чек из магазина красок, фотография нас с ним на даче. Я достаю её, провожу пальцем по выцветшему лицу. Он тогда ещё улыбался. Он тогда ещё был моим.

Кладу в чемодан всё, что могу унести. Только самое нужное. Только своё.

В мастерской долго стою, растерянно оглядывая холсты. Как выбрать? Как взять с собой нечто живое, что делала ночами, с болью и с верой? На одном — дом, каким он был в моих воспоминаниях. На другом — река, по которой мы когда-то пускали бумажные кораблики. А вот портрет. Мы с Леной. Смеёмся, у обеих на щеках грязь, у Лены — те редкие веснушки, что проявлялись летом.

Я тянусь к нему — и вздрагиваю, когда за спиной что-то скрипит.

— Привет, — раздаётся знакомый голос.

Я оборачиваюсь. Лена. Сидит в коляске, въехала тихо, как призрак. Её глаза — огромные, чуть блестящие. Кожа на щеках прозрачная, тонкая. И всё равно в ней есть сила. Как в хрупком стекле, которое никому не по зубам.

— Уезжаешь, — говорит она просто. Без упрёка. Без жалости.

— Лен...

— Ну не надо, — перебивает она, и в голосе — улыбка, лёгкая, самоироничная. — Я вообще считаю, тебе давно пора было свалить. Я бы тоже это сделала, если бы могла.

Я глотаю воздух. Они ведь ровесницы. Познакомились, когда Зина пришла работать к нам. Мы были детьми. Бегали, рисовали на стенах гаража, делили одни наушники на двоих.

А потом диагноз. Как удар. Как медленная пытка. Болезнь, в которой мышцы отказываются слушаться, как предатели. Без лекарства — только вниз. Без возврата.

— И вон ту картину возьми, — кивает она подбородком. — Где мы с тобой. Чтобы помнила. Будешь про меня помнить, Алиска?

Голос хрипит, срывается, а по щекам бегут слёзы. Я тоже не держусь. Падаю перед ней на колени, обнимаю за талию — тонкую, как у ребёнка, согбённую.

— У отца ничего не осталось. — Я шепчу, глотая рыдания. — У меня не будет денег. Ни через полгода, ни через год. Лен...

— Я никогда тебя о них не просила.

— Знаю, знаю... — дрожу всем телом. — Просто... просто я обязана была помочь. У меня никого ближе тебя. Никого...

Она гладит меня по волосам, пальцами, что ещё могут двигаться.

— Ты должна уйти, поняла? — шепчет. — Ты должна начать жить. За себя. За меня. Ни на кого не оборачиваясь.

— Лен...

— Уходи, — повторяет она, уже жёстче. — Я больше не хочу быть твоим якорем.

Я с трудом встаю. Сгибаюсь над ней, целую в висок. Беру кофр с картинами, чемодан. Она смотрит, как я иду к двери. И не зовёт.

На дворе ночь. Листья шелестят, как будто шепчутся между собой. Воздух прохладен, свеж. Я иду, не оглядываясь. Знаю, что он где-то там. Смотрит. Знаю, что не позовёт. Но и я больше не подчиняюсь чужим правилам.

Я прохожу пару километров. Дорога пуста. Лишь ветер да редкие фонари. И вдруг сзади раздаётся вой сирены. В мою сторону проносится машина скорой помощи. И сердце сжимается.

Я не думаю. Разворачиваюсь. Бегу обратно. Кофр и сумка бьют по рёбрам, по бёдрам, но я не останавливаюсь. Только бы не поздно. Только бы не…

Я выбегаю к воротам. Они распахнуты. Во дворе — свет. Я врываюсь в дом, где навстречу мне выносят Лену. Она на носилках. Лицо серое, будто из воска. Рядом — Зина, рыдает, держит её руку.

— Всё будет хорошо, моя девочка, — бормочет она. — Ты только не волнуйся. Всё обязательно будет хорошо...

А я стою, сжав в руках кофр, и всё внутри воет.

Я не могу уйти.

Не сейчас

Я стою, не в силах сделать ни шага, только смотрю, как увозят Лену.

Мои пальцы сжимают кофр так сильно, что костяшки белеют.

Дышу так громко, что кажется, ещё секунда — и задохнусь.

И тут за спиной — его голос.

Низкий, сухой, будто раскалывающий воздух пополам:

— Времени совсем не осталось.

Я сжимаюсь. Как от удара.

— Обширный инфаркт в таком возрасте, — произносит он почти равнодушно. — И как ты будешь жить с мыслью, что убила свою подругу?

— Замолчи! — срываюсь я, поворачиваясь к нему. — Замолчи!

Голос рвётся из груди, сырой, дикий. Но он только смотрит на меня с ленивой холодностью, будто я не человек перед ним, а просто... шум.

— Ты можешь ей помочь, — шепчу я, едва не захлёбываясь злостью. — Ты можешь купить ей лекарство. Можешь дать ей деньги на операцию. Ты можешь всё!

Он делает шаг ко мне.

Огромный, тяжёлый. Нависает надо мной, как отвесная скала.

И я понимаю — против этой стены не получится ничего. Ни криком. Ни слезами. Ни мольбами.

Он — долбанный камень.

У которого нет сердца. Только цифры.

И я — одна из них. Ноль целых, хрен десятых.

— Могу, — соглашается он спокойно. — Я всё могу.

Пауза.

— Но скажи, на хрена мне помогать той, кого я не знаю? — в его голосе скользит ледяная насмешка. — На хрена мне помогать тебе, с которой я даже договориться не могу?

Я смотрю на него сквозь слёзы, сквозь отчаяние, сквозь ненависть.

И понимаю: не будет второго шанса.

Или сейчас, или никогда.

Я стираю слёзы рукавом, расправляю плечи, заставляю себя заговорить:

— Хорошо.

Мой голос дрожит, но я стою.

— Я выйду замуж за сына твоего партнёра.

Его брови чуть ползут вверх, а на губах — лёгкая, ядовитая усмешка.

— Но ты оплатишь всё её лечение, — продолжаю я, сжимая кулаки так, что ногти врезаются в кожу. — Всё. Столько, сколько понадобится. Хоть всю жизнь.

Он медленно наклоняет голову на бок, словно разглядывает меня под другим углом.

Как товар на витрине. Как деталь сделки.

— А Франция? — лениво интересуется он.

В его голосе — насмешка. Как будто он уже знает ответ.

Я отвожу взгляд.

На мгновение прикрываю глаза, чтобы не выдать, как мне больно.

На улице уже закрылись ворота. Лены больше нет.

— Подождёт, — шепчу я. — В столице тоже есть художественные вузы. Не хуже.

Он смеётся коротко, почти беззвучно.

Словно именно этого и добивался.

Я стою перед ним — маленькая, сгорбленная от безысходности, но не сломленная.

Я ещё держусь. Пока.

— Пошли, — вдруг говорит он и хватает меня за руку. Жёстко, но не до боли.

— Куда? — срывается у меня, пока я пытаюсь вырваться.

— Выбирать тебе наряд, — отвечает он буднично, словно речь идёт о поездке в магазин за хлебом. — Ты должна появиться перед женихом во всеоружии. Не как бунтарка в краске, а как женщина. Моя женщина. На витрине.

— Ты меня с кем-то путаешь, — я отдёргиваю руку. — Он скорее на твои деньги позарится.

Он усмехается, как будто я сказала нечто наивное, забавное.

— С твоей уверенностью в себе тоже надо что-то делать…

Он наклоняется ближе. Так, что от его дыхания по коже бегут мурашки.

— Ты мастурбируешь?

— Что?! — выдыхаю я, в ступоре.

— Мастурбация, — повторяет он спокойно, будто речь о йоге. — Снимает стресс. Помогает почувствовать своё тело. Уверенность приходит оттуда — от ощущения, что ты чего-то стоишь. Даже для себя.

Я молчу. Никогда не думала об этом. Никогда и не спрашивала себя, должна ли. Но вопрос в его устах звучит не как приглашение — как приказ разобраться в себе. Как насмешка над моей неуверенностью.

Я вхожу в свою комнату. Здесь бардак: чемодан распахнут, краски валяются на полу, кофр открыт.

Здесь словно прошёлся ураган под названием надежда. Но и она как — то быстро стала каплей белой краски на черном холсте. Теперь остается только смотреть на того, кто трогает мои вещи, выбирая, в чем бы меня выгоднее продать.

— Так, вот это вот надень.

****

Я стою у перил второго этажа, в полутьме, где свет из люстры скользит по лакированным стенам, и медленно поправляю платье.

Его выбрал Ратмир.

Шелк цвета шампанского струится по телу, почти не касаясь кожи. Глубокий вырез на спине, тонкие лямки, высокий разрез, оголяющий бедро при каждом шаге. Платье дорогое. Безупречное. И не моё.

Грудь приподнята, талия зажата — всё подчёркнуто, как на витрине. Это платье кричит: «Смотрите. Торгуйтесь».

Я бросаю взгляд в зеркало на стене. В отражении — не я.

Полдня надо мной колдовали: визажист, парикмахер, женщина в костюме, командовавшая, как генерал. Волосы собраны в небрежную, но красивую укладку, как у актрис с ковровой дорожки. Глаза — подчёркнуты, губы — пухлые, телесного цвета, но яркие в своей беззащитности.

Я больше не похожа на вчерашнюю школьницу. Я — эскортница. Просто продаваться придётся только одному.

Я смотрю вниз, в зал. Гостей много. Музыка — едва уловимая, струнная, почти классическая. На столах шампанское, хрусталь, улыбки. Лица, которых я не знаю. Мужчины в дорогих костюмах. Парни в чуть более дерзком стиле — блондин ловит мой взгляд и не отводит. Брюнет тихо подталкивает его локтем, усмехаясь.

Я прячу взгляд — не привыкла к такому вниманию.

Я не решаюсь спуститься. Всё внутри дрожит — не от страха, от ненависти. Но я стою, вцепившись пальцами в перила.

Пытаюсь угадать — кто из них? Кто получит этот приз по договорённости?

И тут мой взгляд выцепляет его. Моего отчима. Мужчину, который вчера почти час потратил на то, чтобы смотреть как я меняю платье за платьем, выбирая то, что на мне. Как же я ненавидела его вчера. И сегодня не меньше. С его появлением моя, пусть и не слишком радостная жизнь окончательно утратила краски.

Ратмир стоит в центре зала, спиной ко мне. Строгий костюм, отутюженный до миллиметра. Под руку — Анна. Элегантное платье цвета тёмного изумруда, губы алые, улыбка натянута, как у победительницы. Вместе они — пара, от которой невозможно отвести глаз. Сильные, богатые, эффектные. И в то же время пугающе фальшивые.

На лице Ратмира — привычная циничная маска. Холодная, будто он всё видит наперёд, и ему всё равно.

Но в следующую секунду она исчезает. А губы изгибаются в доброжелательной улыбке. Я резко смотрю в сторону его взгляда.

С парковки к ним направляются двое: высокий, широкий в плечах мужчина с очень короткой стрижкой, в костюме военного генерала, — и женщина-блондинка, миниатюрная, с лицом фарфоровой куклы, в белом платье в пол.

Ратмир выходит им навстречу. Его лицо меняется — почти до неузнаваемости. Он становится… Почти добрым.

Он крепко обнимает мужчину, хлопает по спине. А потом берёт руку блондинки — и целует, не отрывая от неё взгляда. Медленно. С благоговением, которого я никогда раньше не видела в нём. И тем более — не чувствовала на себе.

У меня холодеют пальцы.

Всё внутри сжимается в тугой, горький комок.

И только одна мысль вертится в голове:

Если он умеет быть таким — значит, мы для него не люди, а просто мусор.

Кто-то подходит сзади.

Я вздрагиваю — рефлекторно, как будто снова жду удара. Оборачиваюсь быстро, готовая к чему угодно…

Передо мной стоит парень, которого я никогда раньше не видела.

Светлые волосы мягкими прядями спадают на лоб, на губах — лёгкая, чуть насмешливая улыбка. Но дело не в ней. Дело в его взгляде. В том, как он смотрит. Так, будто ничего не требует. Просто наблюдает. С интересом даже.

— И что самая красивая девушка делает в одиночестве? — спрашивает он, заставляя меня покраснеть.

— Думает, как бы снять это платье, — вырывается у меня, и я тут же прикусываю губу.

Он поднимает брови, усмехается:

— Смело.

— Я не в том смысле, — говорю, быстро, чувствуя как сгораю от стыда. — Просто... обычно я так не выгляжу. Это не моё.

Он качает головой, чуть подаваясь вперёд:

— Я тебя понимаю. Я тоже обычно не в таком виде.

— С трудом верится. Костюм на тебе как влитой.

— Папа требует соответствовать образу его сына, а вообще обычно натягиваю старую кофту с капюшоном, кроссовки, басы в наушниках — и бегу по ночному городу. На улице мне лучше дышиться.

Я улыбаюсь. Впервые за последние несколько дней — по-настоящему. Мне это знакомо, только бегаю я по лесу.

— Я даже представила это. Знаешь… обязательно нарисую. Как ты бежишь. В темноте по пустой трассе среди деревьев.

— Ты рисуешь? — спрашивает он, чуть удивлённо, но с интересом.

— Немного, — пожимаю плечами.

— Покажешь? – искренне интересуется он. Или мне просто хочется, чтобы так было.

Я молчу. Мысленно скольжу взглядом вниз — туда, в зал.

Где Ратмир разговаривает с тем самым крупным мужчиной, всё ещё не замечая меня. Или делает вид.

Он пока не знает, что кто-то стоит так близко ко мне.

И я тоже не знаю, чего хочу.

Но знаю, чего не хочу. Появляться среди незнакомцев, знакомиться с тем, кого выбрали за меня.

А с этим парнем — просто, легко.

Я смотрю на него и киваю:

— Покажу. У меня на чердаке своя мастерская.

— Супер, меня Леша зовут, — Он протягивает мне руку. Не как хозяин, не как покровитель. Просто — парень, которому понравилась девчонка. Я обхватываю гладкие пальцы и тяну его подальше от этой ярмарки тщеславия.

— А я Алиса.

Мы тихо пробираемся по коридору, его шаги звучат глухо — будто он с самого начала принадлежит этому дому, хотя только что вошёл в мою жизнь.

Я толкаю дверь мастерской, и воздух сразу меняется.

Здесь пахнет краской, скипидаром и тем, что было мной — до всего этого. До Ратмира. До платья. До сделки.

Картины снова стоят на мольбертах. Я выставила их утром, не думая, что кто-то вообще сюда заглянет.

И теперь, в этом шелковом платье, с макияжем и укладкой, я выгляжу тут… нелепо. Как чужая.

Но он будто не замечает.

— Вау, — только и говорит он, шагая внутрь. Его взгляд цепляется за каждое полотно, как будто он не просто смотрит, а впитывает.

Я замираю — всё внутри сжимается. Обычно мои работы не хвалят. Или хвалят так, как будто из вежливости. Но он не делает ни одного лишнего жеста. Только подходит ближе.

К той самой картине, где мы с Леной. В старых футболках, со смехом, с веснушками и счастьем, которое тогда ещё казалось вечным.

Он замирает. И произносит с каким-то искренним, ошеломлённым удивлением:

— Это… охренеть как круто. — Он смотрит на меня. — У тебя настоящий талант.

Мои щёки опаляет жар. Я не могу сдержать улыбку.

Парень, который казался просто симпатичным, в эту секунду становится… красивым. По-настоящему.

Таким, каким не становятся из-за внешности. Только из-за того, как смотрят. И как видят.

— Спасибо… — шепчу я, почти не веря, что это слышу. Подхожу ближе.

— Она для тебя что – то значит?

— Она моя подруга, почти сестра. Но она сейчас в больнице, болеет.

— Мне очень жаль. Я понимаю тебя, сам недавно потерял маму, теперь вот во всем пытаюсь угодить отцу.

— Получается?

— Скажу попозже, — подходит он к другой картине, где в черноте краски мелькает силуэт мужского профиля. Я не скажу, кто этот дьявол, который стал слишком много места занимать в моем сознании. Но образ нового знакомого я бы точно передала в пастельных тонах.

— Я бы хотел сделать тебе выставку. Чтобы у всех людей была возможность коснуться прекрасного, — говорит он, трогая меня за пальцы, заставляя мурашки бежать по коже. Выставка. Когда – то папа обещал, но так и не успел сделать. Теперь понятно почему— не было денег.

— Думаешь я смогу что — то продать?

— Уверен в этом, — делает он ко мне шаг, наклоняется, почти касаясь губ.

И в этот момент скрипит дверь мастерской.

Я вздрагиваю.

Парень тоже оборачивается.

Ратмир.

Он стоит в дверях, опершись плечом о косяк, и смотрит.

Без слов. Без улыбки.

Но взгляд…

В нём нет ревности. Нет злости.

Только расчёт. Лёд. И лёгкая тень, похожая на усмешку.

Как будто он знал, что найдёт меня именно здесь.

Он переводит взгляд с меня на Лёшу, внимательно, цепко.

Но задерживается на платье.

Проходит глазами от ног — к бедрам, к груди. Медленно. Хищно.

— Ну что, Лёш, зашла тебе невестушка?