Глава 8.

Вечером я встаю у двери кабинета — того самого, который когда-то был отцовским.

Дверная ручка холодит пальцы, а сердце колотится так, будто я стою на краю пропасти.

Я толкаю дверь.

Внутри пахнет табаком и виски, тяжёлым, острым, почти удушающим.

Ратмир сидит за массивным столом, усыпанным бумагами и пустыми бокалами. Его пальцы вяло перелистывают страницы, глаза мутноваты, но в них всё ещё опасный, цепкий блеск.

Он поднимает голову, приподнимая одну бровь с ленивым, почти насмешливым удивлением.

— Ты уже выбрала наряд? — голос хриплый, с провалами, как у человека, который давно перешёл грань.

— Я не собираюсь одеваться как кукла и делать вид, что ты замечательный папочка, — холодно бросаю я, сжимая кулаки, чтобы не выдать дрожь.

Он усмехается — медленно, лениво, а потом вдруг резко ударяет кулаком по столу, заставляя бокал дребезжать.

— Будь я твоим папочкой, жопа у тебя бы уже горела. Хотя... — он щурится, медленно водя пальцем по краю бокала, — что мешает мне исправить это прямо сейчас?

Я сглатываю. Но стою. Не отступаю.

— Я хочу уйти, — выдыхаю. — У тебя много денег. Отдай мне моё наследство. То, которое мне положено. И я больше никогда не побеспокою вас с Анной.

Он берёт бутылку, плескает в бокал новый виски, проливая мимо. Даже не замечает.

Откидывается в кресле, качаясь, будто его разъедает собственный вес.

— Ради себя спрашиваешь? — бурчит он, глядя куда-то сквозь меня. — Или ради этой кривоногой дочери экономки?

Я стискиваю зубы.

— Какая разница, — бросаю я. — Я здесь лишняя.

Он мотает головой, усмехаясь так, что хочется дать пощёчину.

— И судьба дома тебя не волнует?

— Волнует, — шепчу я. — Но я готова пожертвовать им... лишь бы не видеть вас обоих.

Он замолкает на пару секунд, переваривая мои слова, а потом вдруг криво усмехается.

— Ну допустим... С Анной у тебя конфликт. Но днём... — он наклоняется вперёд, в его голосе скользит пьяная насмешка, — мне показалось, что мы нашли общий язык.

Я в ужасе от его улыбки.

— Общий язык?! Так ты называешь свои домогательства?!

Он смеётся, низко, грубо. Короткий рваный звук.

— Я ещё даже не начинал тебя домогаться. — Пауза. — Но знаешь... всегда можно передумать.

Я чуть отступаю, судорожно глотаю воздух.

— Попробуй только, я... я...

— Ты... ты, — передразнивает он с мерзкой ленцой. — В полицию пойдёшь?

Он смеётся снова, заливая виски в себя, словно топит в нём злость.

— Ситуация такая, Алиса. В страну чудес ты не попадёшь.

Я не понимаю. Смотрю на него, как на сумасшедшего.

— Ремонт вы не сделали не потому что не успели, — говорит он, вяло листая бумаги, — а потому что у вас не было денег. И давно.

— Это ложь! — выкрикиваю я. — У нас были деньги! Папа...

— Папа оставил вас ни с чем, — отрезает он. — Даже Анна не успела всё потратить. Твой батя заложил дом, когда привёл её в этот дворец нищеты.

Моя голова гудит.

— Нет. Это неправда... Ты врёшь...

— Машины продали давно, — бормочет он, наливая ещё виски. — Школу выбрали сельскую, потому что даже на взятки не хватало. Твой отец держался на одном вранье и на репутации, которая ему в итоге ничего не стоила.

Я сжимаю руками футболку на груди, чтобы не закричать.

— Папа говорил...

— Папа. — Он криво ухмыляется. — Единственное, что у него было — акции обанкротившегося завода. И ты, Алиса. Его маленькая, доверчивая дурочка.

Он резко встаёт, пошатываясь. Бутылка опрокидывается, виски проливается на пол, но он даже не смотрит.

— Представь мою злость, — говорит он, подходя ближе. Его голос срывается на рык. — Когда я покупаю золото... а получаю гнилую позолоту. Не нормальную бабу — а ебаную истеричку. И в придачу к ней — блаженную падчерицу, мечтающую о сказке.

Он делает шаг ко мне, и я едва удерживаюсь, чтобы не побежать.

— И теперь мне ещё бабло вбухивать, чтобы привести все это в товарный вид.

Его глаза налиты злостью и виски. И в этот момент я понимаю: если останусь — он сделает со мной всё, что захочет.

Он делает ещё шаг ко мне.

В его глазах вспыхивает что-то тёмное, тяжёлое — как раскалённый металл.

Я в панике тянусь к двери, хватаю ручку, но он резким движением перехватывает меня за запястье.

И в следующий миг я оказываюсь слишком близко.

Слишком.

Между нашими лицами всего несколько сантиметров.

Я чувствую его дыхание — тяжёлое, пропитанное виски. Чувствую тепло его кожи, электрический заряд, который словно пробегает по воздуху между нами.

Он смотрит на меня в упор — взгляд злой, полупьяный, но внутри него бурлит что-то ещё. Что-то голодное.

Я прижимаюсь спиной к двери, но стою. Не отступаю.

Он улыбается медленно, хищно, скалясь так, будто разрывает меня без прикосновения.

Его рука скользит вдоль моей щеки — тяжёлая, грубая, но почти ласковая. Пальцы касаются губ, обводят их, словно оценивая, примериваясь.

— Повезло тебе, — выдыхает он хрипло, голосом, в котором сквозит борьба. — Что я думаю не членом, а башкой.

Его пальцы на мгновение замирают у уголка моего рта, будто он колеблется.

Будто внутри него бушует другое — что-то, чему он не разрешает вырваться наружу.

— Твою мачеху буду трахать сам, — говорит он наконец, отстраняясь на сантиметр, но не больше. — А тебя... отдам другому.

Слова звучат как плевок. Но в его голосе слышится глухая злость — не только ко мне. К себе тоже. За то, что хочется иначе.

Я смотрю на него, не в силах отвести глаз.

— Ты... ты о чём?.. — прошептала я.

Он проводит ладонью по моему лицу. Медленно. Будто смакуя прикосновение, которое себе же запрещает.

Потом большим пальцем трёт мой нижний край губы, заставляя дрожать и невольно размыкать рот.

— Есть один партнёр, — говорит он тихо, с тяжёлой усмешкой. — Мы замутим с ним большую сделку. Его сын — малость избалованный ублюдок... но тебя во Франции это будет волновать меньше всего.

Он наклоняется ближе, так что я почти чувствую, как его губы едва не касаются моей щеки.

Я отворачиваюсь, но он грубо берёт меня за подбородок, заставляя повернуть голову обратно.

— Они ищут невесту. Симпатичную. Воспитанную. — Его пальцы сжимают мою щёку, не давая отвернуться. — Не с улицы.

Он осматривает меня взглядом, от которого хочется спрятаться — медленным, выжидающим, как у зверя перед прыжком.

И усмехается.

— Ты подходишь идеально. Свеженькая. Немного дикая, — он цедит слова, будто смакуя их. — После свадьбы мы подпишем крупный договор. И всё: твоя учёба, лечение этой инвалидки — решатся одним махом. А я, может быть, перестану жалеть, что вообще связался с вашей жалкой семейкой.

Я глотаю воздух, который будто стал слишком густым.

— Мне это не нужно, — с трудом выдыхаю я. — Я не выйду замуж за первого встречного.

Его губы на миг дёргаются, будто он сдерживает желание засмеяться.

Пальцы на моей коже становятся крепче.

И только на секунду я вижу это в его глазах:

Страсть. Гнев. Жадное желание раздавить меня под собой — и такую же яростную попытку удержать себя.

Он смеётся — коротко, тяжело.

— Выйдешь, потому что иначе окажешься на улице. И бы даже камеру скрытую поставил, чтобы посмотреть, как быстро ты приползёшь на коленях обратно.

Я стою, не в силах пошевелиться. А потом, спотыкаясь, выбегаю из кабинета, слыша вслед.

— Уйдешь, я сожгу дом. Без этой рухляди, земля в этом месте будет стоить дороже!