Глава 19.

— Вот, проходи. Это будет твоя комната, — показывает он на пыльное помещение со старыми деревянными стенами и облупленным потолком. Пахнет плесенью, старой бумагой и чем-то металлическим, тяжёлым. Пространство больше похоже на склад, чем на жилую комнату.

Я делаю шаг внутрь, и в лицо ударяет пыль. Воздух здесь стоит — густой, как застоявшаяся вода.

— Ну, как понимаешь, нужно немного прибраться.

— Без проблем, — чихаю, прикрывая рот рукой. Глаза щиплет. Горло дерёт. Но всё это — мелочи.

Главное — он согласился.

Васнецовский. Принял меня. Как ученицу. И даже приютил. В своей квартире.

— Вы забыли деньги взять, — вспоминаю, оборачиваясь.

Он пьяно кивает, будто и не слышал, и уже делает глоток виски из тяжёлого бокала.

— Себе оставь. Купишь кровать, краски, мольберт, полотно. Работы у нас много, и я буду к тебе безжалостен.

Я почти машинально отвечаю:

— Меня это устраивает.

Он кивает снова, будто ставит галочку в своём внутреннем списке. Уже разворачивается к выходу, но вдруг останавливается. Медленно поднимает руку, будто жестом смахивает воздух.

— И ещё кое-что. Я так понимаю, ко мне ты пришла не только учиться, а чтобы избавиться от Ратмира?

Меня бросает в холод. В теле появляется напряжение, как перед ударом.

— Нет. С чего вы взяли?

— Не ври мне, девочка. Я не против. Но мне нужно понимать, с чем я имею дело.

Голос его звучит спокойно, но слишком пристально. Он словно хирург, вскрывающий незащищённую плоть.

— С чем имеете дело… — я теряюсь, в голове гудит. Сейчас я чувствую себя маленькой, нелепой, глупой. — Что вы…

— Ты трахалась с ним?

Я делаю шаг назад. Не от страха — от неожиданности. От стыда. От того, что это слово сказано так грубо, так обыденно, будто мы обсуждаем погоду.

— Что? Как вы…

— Если ты будешь мямлить — я просто выгоню тебя.

Я сжимаю губы. И говорю:

— Да.

Он не удивляется. Лишь коротко хмыкает, будто всё стало на свои места.

— Значит, он точно сюда заявится. Он из тех, кто не готов упустить жертву, попавшую в руки.

— Жертву? — выдавливаю. От его слов, спокойных и точных, в груди сжимается что-то болезненное. Жертву. Это слово — как диагноз.

— То есть ты по доброй воле с ним легла, а теперь, чтобы проучить — сбежала?

— Нет! Всё не так! — слова срываются с губ, дрожат. — Он женат на моей мачехе. И он… он не вызывает у меня ничего, кроме страха. И отвращения. Я не хочу быть с ним. Я не хочу…

— Тогда тебе придётся сказать, что мы переспали.

Мир будто спотыкается. Я смотрю на него с ужасом. По коже проходит дрожь.

Если и он начнёт приставать и принуждать, я… Я пойду в монастырь. Буду рисовать иконы до конца дней. Но самое страшное — не он.

Страшнее всего — Ратмир.

Если он узнает… Он же взбесился даже от моей шутки про Васнецова. А теперь художник предлагает сыграть в то, чего не было.

— Да что ты глаза свои пучишь. Я же сказал — сказать. То есть сделать вид.

— Может… не надо?

— Надо, детка. Надо. Иначе он никогда не отцепится. Не даст тебе работать. Но если ты станешь просто очередной бабой, скачущей по членам — ты станешь ему неинтересна.

У меня пересыхает во рту. Воздух в квартире кажется плотным, душным. Виски, краска, старый табак.

— А если он вас убьёт? Или меня? — голос звучит чужим, хриплым. — Может, проще спрятать меня? Не говорить ему, что я здесь…

— Есть опасение, что он тут всё перевернёт. Найдёт тебя. Из под земли достанет. Пойми ты, малыш… Не будет мужик отдавать миллионы за девочку, которая для него ничего не значит.

— Он… отдал вам миллион?

— Больше. Я не взял. Перевёл обратно, когда ты отказала.

Я вжимаюсь в стену. Кожа покрывается мурашками, словно кто-то дышит на спину.

Он действительно…

Ради того, чтобы я раздвинула перед ним ноги…

Он отдал миллионы? Он просто больной псих. Но и Васнецовский не лучше, если предлагает не защиту, а обман. Но что выбрать? Какое из зол меньшее?

— Ну так что?

— Ну… — голос дрожит, губы почти не шевелятся.

Я не знаю, что сказать. Стыдно. Больно. Страшно.

— А как мы это провернём?

— Пошли. Разденешься и ляжешь ко мне в кровать. До гола.

— Нет!

— Или так — или возвращайся в свой дом ужасов и похоти.

Я закрываю лицо руками. Качаю головой. Хочу исчезнуть. Исчезнуть — и никогда не просыпаться. Это кошмар.

Я не смогу. Я просто не смогу.

И вдруг — звонок.

Звонок в дверь, пронзительный, как выстрел.

Я резко поднимаю голову. Сердце бешено колотится в груди.

Он спокойно, даже устало вздыхает и допивает виски прямо из бутылки.

— О, папик твой пришёл. Что решаешь? - усмехается Васнецовский, играя бровями. - Пойду открывать?

Сглатываю. Во рту сухо.

Не знаю, что делать.

А потом раздаётся удар в дверь — сильный, злой.

И голос.

Его взбешенный голос.

— Алиса! Я знаю, что ты здесь!

— Ладно! Где ваша комната! - испуганно лепечу, чувствуя как наворачиваются слезы. Во что я влипла, Боже.

— Пойдем. И сделай там вид, что тебе понравилось. Не порти мою репутацию.