Глава 20.

Я стучу в дверь квартиры Васнецовского с такой силой, что грустят костяшки пальцев. Холодный металл под кожей будто обжигает. Меня трясёт. И плевать, то сейчас вылезут из своих нор соседи этого модного дома. Мне просто нужно, чтобы эта дверь открылась. Чтобы Алиса вышла и спокойно села в мою машину.

Прямо сейчас.

— Алиса!

Внутри всё бурлит. Ядом по венам растекается. Если бы еще знать, как справиться с той лавиной адреналина, под которой тону.

Если только эта дура. Если только она сделает то, что обещала…

Сыграет эту дешевую пьесу. Ляжет под этого жадного ублюдка. Раздвинет ноги перед этим выжившим из ума художником.

Меня рвёт на части. От злости. От ярости. В груди — больная пустота, затянутая колючей проволокой.

Я бьюсь в дверь плечом — жёстко, ритмично, с яростью, которую невозможно уже сдерживать. Один раз. Второй. Третий.

В груди злоба отдается гулом. В висках упрямо стучит пульс.

Замок скрипит — металл поддаётся под натиском.

Наконец – то блять!

Дверь открывается.

И вот он — Васнецовский. Только без своего привычного лоска. Не-ет… Этот худой хлыщ в одних трусах, с взъерошенными волосами и ленивой улыбкой на лице, по которой видна одна единственная мысль: Ты опоздал.

Усмешка на губах — снисходительная, раздражающая до рези в висках.

Он смотрит на меня не как на угрозу. А скорее как на клоуна, который пришёл их посмешить.

Нет, нет, нет… Не может этого быть. Не может Алиса с одного члена на другой за пару дней прыгнуть. Только не такая принципиальная как она.

— Ратмир, вы немного не вовремя, мы…

Это его проклятое насмешливо «мы» ломает спичку, на которой держался мой контроль. С треском причём.

Я делаю шаг — короткий, тяжёлый — и бью.

Врезаю кулак в его челюсть с такой силой, что хруст отдаётся в собственных костяшках.

Он отлетает назад, с криком врезается в стену, оседает по стене.

И мне на секунду становится легче.

Пространство сжимается, будто стены вдыхают мою ярость. Я не вижу ничего вокруг, просто брожу по квартире в поисках единственной цели.

Меня несёт по квадратным метрам, унося вместе с остатками здравого смысла.

— Алиса! — голос рвётся из горла, грубый, надтреснутый. — Где ты?!

Из глубины квартиры — еле уловимый вздох. Тихий. Но я настолько настроен на неё, что сразу поворачиваю в нужном направлении. Оказываюсь на пороге спальни, где кровать на пьедестале словно сцена в окружении зеркал.

Я врываюсь туда— и всё вокруг будто замедляется.

Воздух становится вязким, как патока. На постели, под одеялом возня, но я чувствую этот гребаный запах яблок даже на расстоянии.

Я подхожу в два шага. Срываю покрывало резким, злым движением — как будто оно скрывает не тело, а предательство.

И замираю.

Алиса.

Взъерошенная. Испуганная.

Прижимает ладошки к своей груди. Обнаженной, прекрасной в моих ладонях. Уродливой в чужих. Глаза расширены — как у лесного зверька, загнанного в угол.

Она даже не успевает вымолвить ни слова.

Передо мной — её обнажённое тело.

То самое, что ещё недавно дрожало подо мной. Извивалось, выгибалось. Я помню каждую линию, каждый изгиб.

А теперь на чужой постели. Под чужим мужиком, еле успевшим натянуть трусы, чтобы мне открыть.

Мир будто взрывается.

Перед глазами пелена. Густая, красная.

Поднимаю глаза и вижу множество зеркал, в которых отражается Алиса. А в голове другие кадры, где она не испуганная девчонка, а раскрепощённая нимфа, получившая наконец признание своего таланта.

Вижу, как она выгибается под другим. Как сжимает чужие простыни. Как шепчет не моё имя. Как отдаётся — не мне.

В висках стучит кровь, как удар молота.

От ярости перехватывает дыхание, ломает грудную клетку изнутри.

— Ратмир, вам лучше удалиться, — звучит насмешливый голос за спиной человека, который потерял страх и стыд. – Как видите, мы были несколько заняты. Обсуждали творческий успех Алисы.

Я оборачиваюсь.

И всё внутри рвётся, словно струна.

— Сейчас мы обсудим твой посмертный успех! Говорят, художников ценят после смерти! — рычу и кидаюсь на него. – Давай проверим?

— Ратмир, нет!

Смыкаю руки на его горле. Он не успевает увернуться, не успевает даже понять.

Пальцы сжимаются. Так легко. Так правильно. Так… чёртовски хорошо.

Если он сдохнет — всё встанет на свои места.

Алиса снова будет моей. Только моей.

Я сделаю, чтобы она не могла уйти. Никогда. Я на цепь ее посажу и буду трахать, трахать, трахать!

Я слышу её голос, будто сквозь воду. Он прорывается до сознания с искажённой, глухой интонацией.

— Ратмир! Нет! Не надо! Ничего не было! Ничего! — Крик. Мольба. Что-то ещё — бессвязное, испуганное. Она хватается за моё плечо.

Я вздрагиваю, сам не осознавая, от чего именно — от этих тонких пальцев или от того, что за секунду до этого был готов убивать.

И силой отталкиваю её. Резко. Рефлекторно.

Глухой удар и громкий стон сквозь ярость.

Я оборачиваюсь.

Алиса сидит на полу, прижав руки к голове. Её локти подняты, словно пытаются заслонить себя от всего мира — или от меня. Тонкая струйка крови ползёт по виску, пересекает щеку и капает на пол. Красная, густая, невыносимо настоящая. Капля за каплей.

Она не кричит. Не обвиняет.

Просто плачет.

Тихо, почти беззвучно.

Так плачут не от боли — от осознания, кто именно эту боль причинил.

Я смотрю на свои руки.

И в этот момент меня накрывает.

Я — Ратмир.

Мужчина, который привык держать за горло корпорации.

Который одним звонком сваливал директора, одним взглядом запускал череду решений, за которыми рушились бюджеты и судьбы. Я не боялся конкуренции — я уничтожал её. Холодно, системно. Я владел заводами, медиахолдингами, инвестиционными структурами. Я просчитывал людей на десять шагов вперёд. Манипулировал, обводил, использовал. И побеждал.

А сейчас я стою, дрожу. Над ней. Готовый убивать. Испытывая эмоции над которыми раньше потешался. Считал слабаками всех, кто подвергается страстям, а не рациональности.

И где блять этот самый контроль. Стерся в тот момент, когда после оргазма эта сука посмотрела на меня как на гавно. А потом, еще, и на чужой член залезла.

Пусть хоть сдохнет под этим художником, мне плевать.

Плевать!

В глазах пелена. Не от гнева. От стыда, которого не может быть, но он есть. Он липнет к горлу, оседает в лёгких. Душит.

Меня называют хищником с человеческим лицом.

Но сейчас я — не хищник.

Я — животное, загнанное в угол.

К Алисе подползает закашлявшийся Васнецовский.

Прижимает свою рубашку к виску Алисы.

Смотрит на меня со смесью страха и отвращения.

— Вам лучше уйти.

И мне действительно лучше уйти.

Потому что рядом с этой девчонкой я теряю всё хладнокровие.

Разрушаюсь.

Становлюсь зверем, от которого сам бы сбежал.

Я делаю шаг назад. Потом ещё.

И ухожу в мир, где нет места эмоциям и чувствам.