Глава 23. Ратмир

Стоит мне зайти в помещение, как уголки губ непроизвольно поднимаются. Усмехаюсь.

То, что приобрёл я — определённо выглядело дороже. Выставочный зал у нас просторнее, свет падает правильнее, да и место — на порядок более проходное.

А здесь... будто кто-то в спешке сляпал ремонт на заброшенном вагоностроительном заводе. Сырость, бетон, дешёвые попытки придать антураж. Даже запах — не тот. Слегка пылью отдает и краской, разведённой не на масле, а на воде.

Анна кому-то машет, придерживает меня за локоть, как будто я могу сбежать.

Я не тороплюсь. Скольжу взглядом по залу — и сразу фиксирую лица.

Знакомые. Богатые. Опасные.

Филатов.

Вот уж кого я здесь видеть не хотел. Один из наших акционеров, тот, кого пришлось уламывать неделями, кому я, чёрт возьми, даже организовал визит в закрытый клуб, чтобы зафиксировать его… особые предпочтения. Тот самый компромат, который потом лежал у меня в сейфе, как ласковый намёк.

Он смеётся. Обнимается с Васнецовским.

Значит, близки.

И тут мне становится по-настоящему мерзко. Я не видел художника в БДСМ-зале, но мысль о том, что он проворачивает свои грязные фантазии с Алисой, выжигает внутри кислотой.

Хотя… мне же должно быть всё равно.

Абсолютно.

Её нет в моей жизни. Она выбрала другой путь. Я вычеркнул её.

Как и все, кого стоило вычёркивать.

Тем временем на сцену выходит сам Васнецовский. Расплывается в своей манерной ухмылке, распинается о новой картине.

Это — вид из его окна. Лунный свет, темные тона, сдержанная палитра. И двое. На канале. Занимаются любовью.

Силуэты, движения, напряжение.

И вот этот свет, заливающий их тела, как будто оправдывает всё.

Таков его стиль — пошлость, упакованная в интеллектуальную обёртку.

Но я не слушаю.

Меня свербит внутри один-единственный вопрос: Кого он видел в этих силуэтах?

Себя и Алису?

Я резко отворачиваюсь, и в этот момент вижу её.

Движение. Лёгкое, почти незаметное, как взмах крыла бабочки. Но оно пробивает меня насквозь.

Алиса

Стоит чуть поодаль, у другой картины.

На полотне — огонь. Ярость пламени. И посреди него — кровать, возвышающаяся на помосте.

На ней девушка. Накрыта лишь частью простыни, а грудь…

Грудь отчётливо видна.

Красивая. Женская.

Это она. Это её грудь. Её очертания.

Я знаю эти изгибы. Знал их кожей, знал их в тишине ночи.

Знал.

Теперь их знает этот придурок.

И хочется рвать. Бить. Сжечь всё к чертям.

Но я просто стою.

И смотрю.

Дыхание перехватывает.

В груди будто кто-то туго затянул кожаный ремень, и воздух не проходит. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Анна уже пошла общаться со своими знакомыми — вся в улыбках, манере, фальшивом участии.

А я... я подхожу ближе.

Шаг за шагом.

К ней.

К Алисе.

И не потому что хочу — нет.

Просто нужно сказать. Напомнить ей — и себе — что она для меня ничего не значит.

Абсолютно ничего.

Но она не замечает моего приближения.

Словно загипнотизирована.

Стоит, едва заметно покачиваясь, глаза впились в полотно, как будто оно говорит с ней.

Не со всеми. Только с ней.

Я бросаю взгляд на картину — и снова на неё.

Она сильно похудела.

Щёки впали ключицы будто вырезаны ножом. Лопатки — острые, словно лезвия.

И даже это шикарное платье голубого цвета, обволакивающее её фигуру, струящееся по ногам, — не спасает.

Наоборот. Подчеркивает.

Насколько она стала хрупкой.

Меня начинает злить её внешний вид. Бешено. До тошноты.

— Твой новый папик совсем тебе не платит? — шиплю я, низко, почти рыча.

Внутри всё бурлит.

Хочется рявкнуть. Вцепиться в её тонкие плечи. Тряхнуть.

Так, чтобы очнулась. Чтобы перестала казаться призраком.

Чтобы снова стала той Алисой, которую я...

Которую я потерял.

Она дёргается, как тонкая ветка на ветру.

Медленно поворачивает голову.

И всё.

Я проваливаюсь.

В эти глаза.

Слишком большие на её осунувшемся лице, они теперь кажутся непропорциональными, будто вытягивают в себя весь свет.

И ощущение…

Ощущение такое, будто меня, мать его, обманывают.

Ну не может человек трахаться с мужиком три месяца — и выглядеть так, будто только что сошла со школьной скамьи.

— Спроси его сам, — она первой разрывает молчание. Голос спокойный, даже скучающий. И снова — взгляд на картину. Не на меня.

Мне бы сейчас просто развернуться и уйти.

Я пришёл — увидел. Доказал себе, что мне плевать.

Всё. Этого достаточно.

Влезать в диалог — глупо.

Что я хочу услышать?

Бурный рассказ о том, чему она научилась в постели с "человеком искусства"?

Может, я — идиот — слишком по классике всё люблю?

Не её это вставляло?

Я сжимаю челюсти.

— Ты… нормально питаешься?

Пауза.

Она не смотрит на меня.

Губы сжимаются, как от боли.

— Не строй из себя заботливого папочку, — бросает она хрипло. — Словно тебе есть до меня дело.

Мне?!

У меня внутри всё взрывается.

— Мне? — переспрашиваю, медленно, по слогам. Сука, как у неё вообще язык поворачивается такое дерьмо произносить. — Нет, конечно. Никакого, блядь, дела. Просто не хочется потом объяснять, какого хрена ты умерла от истощения!

— Я нормально ем, — говорит она после паузы. — Просто… забываю.

Забывает.

Конечно.

— Ну заебись, — выдыхаю. — А он не хочет тебе напомнить?

— Ну ты же видел его. Он сам забывает.

Её голос звучит почти нежно. Почти с жалостью.

Не ко мне. К нему.

И я чувствую, как сжимаются кулаки.

Не только от злости — от бессилия.

— Встретились два дебила, — фыркаю сквозь зубы, и сам не понимаю, к кому больше это сейчас — к себе или к нему.

— Ну что ты на неё пялишься? — бросаю взгляд на картину и…

Перехватывает горло.

Грудь сжимается, как от удара. Потому что в этом огне, в этих ломаных линиях и насыщенных тенях я вдруг вижу себя.

Огромная тень. Чудовище.

Такой?

Таким она меня видит?

— Таким ты меня представляешь? — голос садится, хрипит.

Она оборачивается. Удивление в её взгляде почти искреннее:

— Я? Почему я?

— Это разве не ты рисовала?

— Нет, конечно. Это выставка Васнецовского, — отвечает спокойно, но губы предательски дрожат.

Ясно.

Плевать.

Но внутри что-то скребёт.

Словно я уже видел эти мазки, знал их на ощупь. Как её кожу. Как её дыхание в темноте.

— Поехали, — бросаю коротко.

— Куда? — она поднимает брови. Густые, выразительные, чуть трепетные. Всё в ней трепещет. Даже раздражает.

— Покормлю тебя.

— Тут достаточно закусок. И ещё будет огненное шоу. В другом зале. И аукцион. — Она делает шаг в сторону, явно пытаясь уйти.

А я... не могу её отпустить.

Тело движется само. Иду за ней — глухо, уверенно, навязчиво.

Мы останавливаемся у другой картины.

На ней — абстрактная фигура. Мужская. Суровая, грубая, почти как выдолбленная из боли и гнева.

В каждом мазке — ярость.

В каждом мазке — я.

И мне становится вообще нихрена непонятно. Васнецовский меня ненавидит? А может Алиса помогала ему меня рисовать?