Глава 24.

Слушать, как Васнецовский распинается о своей новой музе, выше моих сил. Каждое его слово — как удар по виску. Его гнусавый голос, манерная манера говорить, напыщенные фразы о «женском начале» и «внутреннем огне» — всё это вызывает во мне отвращение. Хочется встать и вышвырнуть его в окно, но вместо этого я просто молча разворачиваюсь и первым покидаю этот праздник фальши.

На улице резко бьёт в лицо холод. Отправляю водителя за другой машиной, а сам сажусь в чёрный «гелик» и катаясь по городу, пытаюсь проветрить мозги. Давлю на газ, врубаю музыку, но ни мотор, ни басы не заглушают то, что происходит в голове. Перед глазами — слишком яркие, слишком живые картины. Такие, будто я уже сделал это. Будто рисую кровью. Не холст, а пол в его квартире. Не кистью, а ножом.

Я бью Васнецовского. Медленно. Методично. Ломаю пальцы, выдавливаю из него всё это напыщенное дерьмо, пока он не захлебнётся собственной эстетикой.

Злюсь на себя. На него. На неё.

Чего он вообще к ней привязался? Телок вон сколько. Хочешь худых — пожалуйста. Хочешь с формами — выбирай на вкус. А он прилип к ней, как будто она последняя женщина на земле. Как будто… чувствует к ней что-то. Не просто вожделение. А что-то большее. Иначе какого хрена она так похудела? С чего вдруг стала прозрачной, как пергамент? Может, он не просто использует её. Может, она сама себя ему отдаёт. Добровольно. По зову сердца, как в дешёвых романах.

Мысль эта сверлит череп, как дрель.

Проезжаю мимо «Макавто», резко кручу руль, торможу. Не знаю, на кой чёрт, но покупаю два пакета еды. Бургеры, картошка, какие-то пирожки. Даже не уверен, будет ли она это есть. Даже не знаю — увижу ли я её сегодня. Может, это глупо. Жалко. Смешно. Но я всё равно еду обратно.

На выставку возвращаюсь аккурат к началу аукциона. Свет притушен, публика возбуждённо гудит. Все готовятся к торгу. А я ищу только одно — её. Чтобы убедиться, что она ещё здесь. Что она не исчезла. Не сбежала с этим ушастым художником на какую-нибудь новую орбиту.

И пусть мне плевать. Пусть она — никто. Просто падчерица. Просто шлюшка.

Только вот почему так хреново дышать?

Алиса моргает, не скрывая удивления, как будто не верит глазам. Не ожидала. Не думала, что я вернусь. А я — вернулся. И не просто вернулся, а сел так, чтобы она меня видела. Каждый взгляд, каждое движение. Чтоб помнила, с кем имеет дело.

Я беру карточки участника с таким видом, будто собираюсь купить не картину, а саму эту галерею. Разваливаюсь на кресле возле Анны. Нога на ногу, руки раскинуты, как хозяин положения. Всё, как она ненавидит. Всё, как мне надо.

— Ты ведёшь себя отвратительно, — шипит Анна сквозь зубы, не поворачивая головы.

— Просто заткнись, пока я тебя не выпер отсюда, — бросаю ей, даже не глядя. Меня раздражает даже её дыхание, не говоря уже о тоне. Сейчас не о ней речь.

На сцену выносят первый лот. Та самая картина — канал в лунном свете. Всё в холодных оттенках: серо-синий, отблеск луны, двое влюблённых на мосту. Или не влюблённых? Или там — боль, предательство, бегство? Кто знает, что она вкладывала, если это действительно она писала. Кто знает, что он в ней увидел, если это писал он.

Начинается торг. Цифры ползут вверх. В зале гул, возбуждённый шёпот. Толстосумы тянутся к карточкам, прищуриваются, как акулы, учуявшие кровь. Эта работа им нужна — как статус, как подтверждение вкуса.

А я смотрю не на холст.

Я смотрю на Алису.

Она стоит у стены, чуть в стороне от основного света, но я всё равно вижу её. Глаза блестят. Губы дрожат, будто в них стынет смех или слёзы. А потом — она улыбается. Едва-едва. Почти незаметно. Но я вижу. И этот проклятый изгиб губ — будто кулак в живот.

Она довольна.

Она счастлива. Или делает вид, что счастлива. И это убивает. Потому что без меня. Потому что с ним. Потому что она — смогла. А я — нет.

Где-то вдалеке продолжают называть суммы, кто-то вскидывает карточку, кто-то смеётся. А я сижу и чувствую, как откуда-то изнутри поднимается ненависть — не к ней. К себе.

Я тоже делаю ставку. Без суеты. Без напряжения. Просто озвучиваю сумму — и тишина. Остальные замирают, как будто я не цену произнёс, а приговор. Картина становится моей.

И чем дольше я смотрю на Алису, тем сильнее понимаю — на холсте не он с ней. Не Васнецовский. Не этот мямля с хриплым голосом и лицом усталого пса.

Это был я.

Это я держал её за бёдра, это она стонала у меня на груди, выгибалась в руках. И если я не сошёл с ума — то почему мне кажется, что каждая мазня этой кисти пишет мою собственную одержимость?

— С каких пор ты стал интересоваться искусством? — язвит Анна, даже не удосужившись скрыть яд в голосе.

— Это просто вложение, — бросаю через плечо и делаю ещё три ставки. Не глядя. Даже не всматриваюсь в работы.

Но, чёрт возьми… Я вижу.

Я вижу наши силуэты в этих тенях, наши движения в этих мазках. Как она дышит, как дрожит — и всё это выворачивает меня наизнанку.

Может, это уже паранойя. Или банальный спермотоксикоз.

Может, я действительно схожу с ума — потому что даже на картине мне мерещится, как она кричит моё имя, прикусывает губу, сжимает простыни, выгибается…

После аукциона ко мне подходит Васнецовский. Осторожно, как будто я — не гость, а капкан.

— Неожиданно видеть вас у себя, Давыдов, — говорит с лёгкой усмешкой. Взгляд настороженный, держится на безопасной дистанции.

И я ловлю себя на мысли, что если он сделает ещё шаг — мне будет очень сложно удержаться от того, чтобы не вмазать кулаком прямо в этот нос, который, кажется, ещё не совсем зажил.

— Ну не мог же я не навестить свою падчерицу, — проговариваю спокойно, с легкой улыбкой, сжимаю его ладонь — такую же мягкую, как и вся его сущность. Хочется не пожать, а раздавить. А лучше — вырвать к чертям руку, которой он наверняка держал её. Писал ей. Прикасался.

Смотрю не на него, а на неё.

Алиса.

Пытается спрятать взгляд, но всё время скользит глазами по мне — будто касается. Будто перебирает кистью контуры, запоминая пропорции. Обдумывает новую картину? Может, уже рисует меня в уме — полубезумного, злого, раздавленного.

Блядь, я настолько её хочу, что готов даже позировать. Встану, как есть, с этим дьяволом в глазах — только пусть напишет. Пусть хоть так коснётся.

— Действительно, — кивает Васнецовский, тянет улыбку, как плохую шутку. — Думаю, Алиса рада видеть своего почти отца.

«Почти отец»? Что ты несёшь, клоун?

Градус напряжения будто спадает, но не из-за слов. Из-за отвращения. Он понижает мою злость, но не облегчением, а брезгливостью.

Он не понимает, с кем разговаривает.

— Спасибо за приобретения, — продолжает он, кивая на купленные мною полотна. — Надеюсь, они украсят гостиную дома Пикассо.

Губы Алисы подрагивают. Почти незаметно. Но я вижу. Вижу всё.

Трепет. Злость. Может, сожаление.

— Думаю, там им самое место, — отвечаю ровно, даже слишком.

— Рад слышать. А нам, пожалуй, пора. Мы сегодня весь день на ногах, — он собирается уходить, говорит легко, будто ничего не произошло. А внутри меня начинает нарастать гул. Не ревность — ярость. Будто меня выставляют за дверь. Будто я — никто. И это «никто» только что купил за миллионы отражения своей собственной боли на холсте.

— Я вот что подумал, — произношу медленно, перекрывая им путь, не давая пройти. Чувствую, как Анна рядом тихо вздыхает, будто снова вляпалась в чужую драму, из которой ей не выбраться.

— Хочу свой портрет.

Слова повисают в воздухе, как вызов. Я не улыбаюсь, не шучу. Я просто смотрю на них — и особенно на неё.

— Это замечательное желание, — отвечает Васнецовский, как всегда выверено, отстранённо. — Но боюсь, я не рисую на заказ. Только по вдохновению.

Он даже не пытается скрыть презрение — культурное, с налётом утончённости, но всё же презрение. Словно я снова у их порога — тот, кто не вписывается в их новый мир.

— А Алиса? — перевожу взгляд на неё. Смотрю в упор. Не моргаю.

Она поднимает на меня глаза. На мгновение. И тут же опускает их, будто испугалась того, что может выдать.

— Нет, Алиса тоже не рисует на заказ, — за неё, слишком поспешно, отвечает Васнецовский. — Сейчас она полностью занята обучением. И, боюсь, у неё совсем не будет времени.

— Даже поесть?