Глава 25.

Фраза звучит как плеть. Не выдерживаю. Хватаюсь за этот шов, эту трещину в фасаде их новой жизни.

— Не понимаю, о чём вы, — голос у него ровный, но я вижу, как Алиса дёрнулась. Не он. Она. Она поняла.

— А мне похер, понимаешь ты или не понимаешь, — глухо рявкаю, шагнув ближе. — От неё скоро нихуя не останется.

Молчание. Напряжение сгущается, как перед бурей. Даже Анна замерла.

— Это не тебе решать, — голос Алисы режет неожиданно остро. Не дрожит. Не просит. Рубит.

Она делает шаг. А потом — ещё один. И сама берёт под руку этого лощёного уродца. Двигается вперёд — так, будто не замечает, как моё сердце в этот момент сжимается до размеров кулака.

И уходит.

А я остаюсь. Стою посреди этой гламурной выставки, где вместо воздуха — духота их притворной независимости. Где мои миллионы, мои победы и моя злость ничего не значат.

— Да что с тобой такое?

— Ничего, — отрезаю. И сам себе не верю.

Если бы я, чёрт побери, знал.

Если бы мог объяснить, зачем устроил этот цирк, этот спектакль в духе заботливого папочки. Кому он, кроме меня, был нужен? Видно же: им плевать. Васнецовскому — тем более. А она…

Она даже не обернулась. Ни разу.

Анну увозят домой — без скандала, без вопросов. Просто забирают, как чемодан, и всё.

Я отдаю распоряжение, чтобы картины увезли в дом Пикассо. Пусть висят. Пусть эта сучка знает, кто теперь владелец её образов. Пусть каждый мазок напоминает — от меня не уйти.

А сам — снова сажусь в машину. Просто еду. Кручу круги по городу, пока не понимаю, что оказался возле нужного дома.

Дом Васнецовского.

Серый, молчаливый, спящий.

Сижу, курю. Курю долго, пока не дохожу до грани. Пока не вспыхивает мысль: а что, если заглянуть? Просто убедиться, что с ней всё в порядке. Что она ест. Спит. Не снова исчезает, не тает на глазах.

Жду, пока в окнах погаснет свет. Минуты тянутся, как смола.

А потом — хватаю пакеты с едой, как последний идиот, и обхожу дом.

Канал — тот самый. Свет луны, отражения. Узкий проход между деревьями и фундаментом.

Я поднимаю голову и вижу: второй этаж. Окно приоткрыто.

Не думаю. Уже не думаю.

Просто лезу.

Пальцы цепляются за холодный металл пожарной лестницы. Скрип ступеней режет тишину. Сердце стучит в висках, в горле, в кончиках пальцев. И всё, что я знаю — я иду к ней.

Не знаю зачем.

Не знаю, что скажу.

Но должен видеть.

Убедиться.

Просто убедиться.

Алиса… Чёрт возьми.

Она лежит на кровати — обнажённая, с рукой между бёдер. Свет из окна мягко ложится на её кожу, подчёркивая изгибы, линии, дыхание. Всё во мне замирает. Меня будто бьёт током. Мгновенно забываю, зачем пришёл. Забываю про пакеты в руках, про холодную ярость, которую копил месяцами. Забываю, что должен был её накормить, выругать, забрать с собой — отрезвить.

Остаётся только одно: желание. Дикое, болезненное, сжигающее всё к чёрту.

Я роняю пакеты, не в силах даже думать о них. Они шлёпаются на пол, словно сигнал к началу чего-то безвозвратного.

Алиса дёргается, глаза распахиваются, на губах готов вспыхнуть испуганный крик — но я успеваю. Накрываю её рот ладонью. Не грубо, не жестоко — просто чтобы остановить. Чтобы не разрушить тишину между нами.

От неё пахнет свежестью — душем, цветочным гелем, маслом и красками. Влажное тепло её кожи сводит меня с ума. Я чувствую, как она дрожит. Бёдра судорожно сжимаются, но не отталкивают. Она качает головой, будто протестует, но в её взгляде уже нет страха. Только сбитое дыхание и растерянность.

Я молчу. Потому что если скажу хоть слово — сорвусь.

Пальцы скользят по её бедру, медленно, сдержанно. Прохожусь по мокрым складочкам снизу-вверх и обратно. Осторожно, словно глажу крылья бабочки. Словно заново учусь касаться женщины.

— Дверь закрыта? — шепчу хрипло, с трудом узнавая собственный голос.

Она кивает. Едва заметно. Но этого достаточно. Эта тишина — её ответ. Её позволение. Или, может быть, моя последняя иллюзия, за которую я держусь, как за воздух.