Глава 26.

Ратмир. Даже в полумраке комнаты он выглядел неприлично красивым. Нахмуренное лицо, на которое падала тень от моих, еще недописанных картин, лёгкая щетина и сжатая челюсть, будто он всё ещё сражается с собой. Как будто не спит, а держит оборону.

Я лежу рядом, будто украденная у него минута покоя. Затихшая. Слабая. Но не потому, что он сильнее. А потому что я устала. От одиночества, от холода, от вечной борьбы с собой. От рисования картин, которые никогда не смогу подписать своим именем и постоянного голода — физического и душевного. И, наверное, от мысли, что только сейчас, только рядом с ним, мне не нужно быть ни правильной, ни сильной, ни гордой.

Я касаюсь его щеки — тыльной стороной ладони. Щетина колется. А кожа — такая теплая, настоящая, как якорь в моем дрейфующем, бесформенном мире.

Он шевелится, приоткрывает глаза. И оттого, каким уязвимо-близким он выглядит в эту секунду, меня накрывает. Медленно. С головой. Как морская волна — тихая с виду, но беспощадная.

— Умница, — шепчет Ратмир, цепляя взглядом кулон, когда – то подаренный мне отцом, у меня на шее, и тянет к себе.

Я прячусь носом в его шею, вдыхаю запах кожи, табака, теплой ткани и чего-то... моего. В этот момент мне страшно даже шевельнуться — вдруг это сон. Вдруг исчезнет. Если в жизни вообще бывает хоть один идеальный момент — то, возможно, он вот. Сейчас. Здесь. В его руках.

— Скучал по тебе, — хрипло, будто нехотя, бормочет он, обвивая меня руками, переплетая ноги, словно хочет меня удержать и не отпустить ни на секунду. Я выгибаюсь, когда его длинные пальцы скользят сквозь пульсирующие тесные стенки влагалища.

И в этот момент понимаю — мне не нужен принц, мне даже свобода не нужна. Мне нужен Ратмир, человек, который пришел сюда даже после того, как я его отшила. Мне нужен он. Сломанный, вспыльчивый, невозможный. Такой, какой есть. И пусть эти минуты не идеальны, пусть всё вокруг — ошибка и хаос, но именно это и делает их настоящими. Мы взрослые. Мы оба не умеем в "сказки". Но именно потому, что сказки больше невозможны, это настоящее кажется прекрасным.

— Ты настоящая? — спрашивает он вдруг. Смотрит на меня, продолжая двигать пальцами, рождая внутри бурю. И стонать мне хочется даже не от этого взгляда мне хочется стонать, не потому что тянет внизу живота, а потому как он смотрит на меня. Словно я глоток воздуха в газовой камере.

— Рядом с тобой, Ратмир, я вообще ни в чем не уверена, — шепчу, с трудом справляясь с дыханием, обхватывая его тело руками, царапая кожу.

С его рук будто слетает последняя маска сдержанности. Он рывком стягивает через голову свою рубашку — и я замираю, позволяя себе пару секунд насладиться телом, которое помнила в деталях. Рельеф плеч, глубокая грудная клетка, пересечённая тонкими шрамами, будто память о тех, кого он когда-то ломал. А теперь он ломает меня, а я рада этому.

Он вставляет пальцы — уверенно, жадно. Я не просто отзываюсь — я выгибаюсь, развожу ноги шире, стыдливо быстро, будто он — мой хозяин, и у меня не было выбора с той самой минуты, как я снова вдохнула его запах. Как увидела на выставке.

— Такое чувство, что трахаюсь впервые, — хрипит он, целуя меня так, что я задыхаюсь.

Он крадёт у меня воздух, решимость, остатки здравого смысла. А я? Я будто голодала. Неделями. Месяцами. Не по телу. По прикосновению. По тому, кто заставляет почувствовать себя не грязной, не использованной — а живой.

Я прижимаюсь к нему крепче, царапаю спину, кусаю его за шею — так, что остаются следы, тонкие полумесяцы, которые наливаются кровью, как признание. Я слизываю их. Глотаю его хрип. Молча говорю ему: ты мой. Здесь и сейчас.

— Пометила тебя, — шепчу, и он смеётся. Нет, он рычит, и смеётся, и тянет меня за волосы, отводя голову назад — резко, властно. Я остаюсь на ладони его силы — уязвимая, трепещущая, но абсолютно покорная.

— Сними с меня брюки, — шепчет он.

И я подчиняюсь. Снимаю с него всё — медленно, замирая, когда мои пальцы касаются его горячего, тяжёлого члена, который я не раз рисовала в тайном блокнотике, вспоминая каждую вздутую вену. Обхватываю его, осторожно, будто держу кисточку. Он шипит сквозь зубы, покусывает мои губы.

— Сильнее, детка. Не сломаешь.

Смеёмся оба. Ненадолго. Этот миг искрит, и потом — вспышка. Он касается моей груди губами, его палец скользит по соску на другой, натянутому и болезненно твёрдому. Я шепчу:

— Я вспоминала как ты… — прошу — губами, кожей, сердцем — чтобы он поцеловал меня между ног. Утопил в своей слюне.

И он делает это. Сползает все ниже. Его рот оказывается на половых губах, которые он лижет, втягивая по очереди в рот.

И всё исчезает. Он трахает меня пальцами и лижет клитор, сводит с ума взглядом, которые не отводит от лица.

Комната наполняет моими стонами, быстрыми вдохами, влажным причмокиванием.

Хочется кончить, и я умоляю его об этом.

— Нет, малышка, ты кончишь, когда я скажу, — шепчет он, и от этих слов меня прошивает током. Он поднимается выше. Тянет за бёдра, приподнимает. Его плечи оказываются под моими ногами. Его глаза — на уровне моей груди.

— Тебе нужно будет зарисовать эту сцену, — хмыкает, а я улыбаюсь ровно до момента когда он входит в меня — резко, глубоко, до самого конца. Мгновенно.

Я кричу. Сжимаю простынь, выгибаюсь — каждый толчок словно бросает меня в солнце, в пламя. Там, где нет страха, нет мыслей. Только он. Только мы. Только это слияние.

Я умоляю — о новых движениях, о грубости, о нежности. Неважно.

— Только не останавливайся.

— Скорее сдохну… В тебе же как в стране чудес блять, моя Алиса.

Я захлебываюсь воздухом, прогибаюсь, выгибаюсь под ним — как струна, натянутая до предела.

Стук тела о тело — глухой, яростный, хищный.

Он не целует, он вламывается — в рот, в грудь, между ног.

Я вся мокрая, дрожу, чувствую, как мои бёдра раздвигаются шире с каждым его движением, пока он не вытаскивает член, ударяя меня по клитору и резко переворачивает, стягивая волосы на затылке. Я уже не могу, не могу чувства наполненности им. Прямо сейчас. Хочу его в себя.

— Ненасытная девчонка, — шлепает он меня по заду и мне уже плевать на стыд, на приличия, на голос разума. Я сама выгибаюсь, подставляя задницу.

— Вот так, детка... Скажи, чья ты, — хрипит он, сминая кожу на заднице, медленно вставляя член, натягивая меня на себя. Ратмир вбивается в меня до конца, с каждым толчком будто выбивая воздух из груди.

— Твоя... — шепчу, но этого мало. Его ладонь ложится на мою шею, прижимает к голову к подушке — не больно, но так, чтобы не забывала, кто тут главный.

— Громче, сука. Я сказал — чья ты?

— Твоя! Твоя! Чёрт, только не останавливайся…

Меня бросает в жар. Кажется, всё тело сгорает от его касаний. Я срываюсь в крик, когда он резко входит как – то иначе — глубже, сильнее, грязнее. Он рвёт из меня стоны, как признания, и я даю всё.

Громкие, влажные шлепки наполняют комнату. Он бьёт по моей заднице — и я только сильнее стону, только больше теку.

— Ты по мне скучала, а? Маленькая шлюшка... Соскучилась по моему члену?

Я киваю, кусая губу, пытаясь удержаться за простыню, но руки дрожат.

— Скажи, как ты себя вела, пока меня не было? — спрашивает он, продолжая трахать меня так, будто хочет стереть память о каждом дне, когда он не был рядом.

— Я… — глотаю воздух, с трудом нахожу слова. — Я мастурбировала… представляя тебя…

— Громче.

— Я дрочила, блядь, по тебе! Только по тебе! Никто больше не нужен…

Он рычит. Не просто стонет — рычит, как зверь, и срывается в финальную ярость, закусывая моё плечо, когда я срываюсь в оргазм. Мышцы сжимаются, всё тело дергается, и я ощущаю, как он наполняет меня спермой, бьётся в спазмах, глухо матерясь мне на ухо.

— Какая же ты сладкая дрянь… Моя…

А потом — тишина. Только наше сбивчивое дыхание, липкие ладони, тёплая сперма, стекающая по бёдрам… и ощущение, что я наконец дома.

— Странно, что твой «любовник» не проснулся, — рычит, хмурясь, будто только сейчас осознал это. — Я бы пришёл убивать любого, кто посмел бы тронуть тебя.

В его голосе — ревность. Жёсткая, настоящая, нездоровая. Та, что сносит крышу. Сейчас дико приятная.

— Он мне не любовник, — тихо шепчу, отвожу взгляд, будто в этом признании есть что-то постыдное. Вдруг замечаю пакеты на полу — совсем смятые, один даже надорван. – О, это же еда? Я такая голодная…

— Что значит не любовник? Ты с ним три месяца живёшь.

Голос Ратмира хриплый, в нём будто царапает металл. Он сидит рядом, напряжённый до предела, будто каждое моё слово способно стать спусковым крючком.

— Ну и что, — не глядя на него, достаю из пакета бургер и вгрызаюсь. Голод разъедает изнутри, но под его взглядом жевать становится почти невыносимо. Он сверлит меня глазами — как палач, вглядывающийся в жертву.

— Если ты меня щадишь, не надо. Мне уже плевать.

— Ладно, — запиваю бургер колой, стараясь сохранить равнодушие. — Не буду щадить.

— Алиса! Скажи нормально.

— Нормально.

— Издеваешься? — он вскипает, злость бьёт как ток. И, чёрт, он и правда злится — встаёт, обнажённый, резким движением притягивает меня к себе.

Бургер выскальзывает из рук, бутылка колы опрокидывается, и капли липкой жидкости стекают по моей груди. Я, всё ещё разгорячённая близостью, хихикаю, полупьяная от его присутствия, от абсурда происходящего.

— Слижешь?

— Алиса.

Имя звучит в его устах как угроза и мольба одновременно.

— Он сказал, что если ты застанешь нас в постели, то уйдёшь и больше не будешь меня преследовать. А я так хотела от тебя избавиться, что согласилась залезть обнажённой в его постель и притвориться… В общем, ты сам всё видел.

Он молчит. Кажется, даже не дышит. А потом его грудная клетка вздымается.

— Ты… — задыхается. — Я хотел убить тебя, понимаешь?

— Ну да, — опускаю глаза. Стыдно. Не потому, что соврала, а потому, что знала — его это уничтожит. — Извини.

— В следующий раз, если захочешь от меня избавиться, просто убей, — говорит он тихо, почти ласково, и, не дожидаясь разрешения, наклоняется, слизывает каплю колы с моего соска. Я дёргаюсь, не от страха — от безумной, болезненной нежности, сгустившейся между нами, как туман перед грозой.

Я смеюсь, и в этот момент — как на грех — в комнату врывается звук. Глухой, назойливый стук в дверь.

Блин, только этого не хватало. Я надеялась, что проспит до утра.

— Алиса, я придумал новую картину, пошли работать.