Глава 27.

Я смотрю на Ратмира, стоящего посреди комнаты, в тени ночника, который окрашивает его лицо в оттенки гнева и недоверия.

Его глаза — две щели, узкие и жгучие, как лезвия.

Он медленно поворачивает голову, словно даже само это движение даётся ему с усилием.

Внутри него, я это чувствую, нарастает буря.

Я делаю неуверенный шаг вперёд, дрожа от холода и страха, но он тут же, почти машинально, отталкивает меня назад, словно я что-то грязное, чего он не хочет касаться. Его голос режет слух:

— Прикройся.

Простыня в моих пальцах становится мокрой от пота. Сжимаю её крепче, прижимаю к груди, будто этот тонкий хлопок способен защитить от ярости, которая вот-вот сорвётся с цепи.

— Ратмир, пожалуйста…Ты должен понять.

Голос мой дрожит. Но он лишь хмурится сильнее, делает шаг ко мне, в лице — всё то же неподдельное бешенство, сдерживаемое лишь тонкой гранью.

— Что — пожалуйста? Не убить его за то, что он с тобой сделал? — его шепот опасен, насыщен злостью, в которой столько боли, что у меня перехватывает дыхание. — А ты вообще, о чём думала, когда на это дерьмо согласилась?!

— О том, что мечтаю учиться у лучшего, — выдавливаю, глядя ему в глаза. — Раз уж с Францией не получилось…И пусть он эксцентричный…

Он смеётся. Глухо, сдавленно, будто горечь вырывается сквозь зубы:

— Учиться у лучшего — это когда ты пишешь за него? Правильно я понял?

Он не орёт, но его голос звучит так, будто по комнате прошёлся ураган. Я чувствую, как внутри всё сжимается.

Хочется спрятаться. Исчезнуть. Объяснить — но разве он сейчас способен слышать? Он бизнесмен до мозга костей, а я просто хочу рисовать. Лучше всех.

Из-за спины доносится ленивый голос Васнецовского, словно он и не замечает, в какую пропасть мы проваливаемся:

— Алиса, детка, у тебя громко работает телевизор…Открой.

Мир переворачивается. Я цепенею, будто меня ударили током. Вижу, как Ратмир резко напрягается всем телом. Сейчас он сорвётся. Я это знаю. Он натягивает трусы и идет к двери.

— Ратмир, нет! — в панике хватаю его за руку, прижимаюсь ближе, ощущая под пальцами, как пульсирует его кожа, как натянуты мышцы. Простыня сбивается, и я чуть не роняю её. — Я подписала договор. На год.

— Ты дура? — голос Ратмира звучит уже не как гнев, как приговор. Глухо, тяжело. Так говорят, когда теряют последнюю каплю веры.

— Алиса! — стучит в дверь Васнецовский, в голосе раздражение, Или просто пьяная настойчивость.

Я отступаю назад, едва не запнувшись о край простыни. Сердце колотится в горле. Он смотрит на меня, будто я внезапно превратилась в инопланетное существо — незнакомое, пугающее, непредсказуемое. А я не могу вымолвить ни слова.

— Я не видела другого выхода, — шепчу. Голос предательски дрожит, я не могу на него смотреть. — Если я уйду раньше или расскажу кому-то, что пишу за него, то…

— То, что? — голос Ратмира низкий, но в нём чувствуется напряжение, как в натянутой струне, которая вот-вот оборвётся.

Я зажмуриваюсь и опускаю голову, с трудом выдавливая:

— То я должна буду отдать ему три миллиона. По сути, работать на него, пока не отрабатываю все.

И всё. Слова повисают в воздухе, как дым, от которого невозможно отмахнуться. Я чувствую, как дрожат колени. Думаю, он сейчас уйдёт. Оставит. Плюнет и не захочет иметь со мной дела. Какой вменяемый мужчина захочет впутываться в это?

Но Ратмир смотрит на меня долго. Не моргая. Словно взвешивает. А потом хрипло произносит:

— Давай договоримся. В следующий раз подписываешь что-то — только после того, как я прочитаю.

Этот "я" звучит особенно. Он будто отвоёвывает это право. Как будто в этом "я" он возвращает себе ту часть, которую я, по его мнению, отдала другому.

Он делает шаг, тянется к дверной ручке и рывком распахивает дверь.

И тут в комнату буквально вваливается Васнецовский. Шатаясь, с бутылкой в руке, с перекошенным лицом, в котором едва угадывается человек, способный держать кисть.

— Ну и чего ты тут закрылась? — бормочет он, пьяно косясь на меня. — Опять своего кабеля вспоминаешь? А он, между прочим, с твоей мачехой сегодня был. Наверное, и сейчас с ней трахается, пока ты тут рисуешь очередной его портрет.

Я сглатываю. Внутри всё опускается. Всё, что держало, что хоть как-то оправдывало моё унижение, мои попытки сбежать от Ратмира, — всё обесценивается в один миг. Я чувствую себя ничтожной. Глупой. Неопытной дурочкой, поверившей, что может что-то изменить.

Ратмир и правда женат. И теперь — после всего этого — он помешает мне учиться. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Потому что перестану учиться и буду просто раздвигать ноги по его требованию.

Ратмир встаёт над Васнецовским, будто нависает над падалью. В глазах — отвращение, презрение, и что-то куда более опасное. Васнецовский же моргает мутными глазами, шевелит губами, словно пытается вспомнить, где он вообще находится. Шепчет сдавленно:

— Походу белочку словил...

И тут его рвёт. Резко, без предупреждения. С характерным звуком — на пол, на себя, на запах масляной краски, перегара и кислоты.

Я вздрагиваю, прикрывая рот рукой. Ратмир закатывает глаза и оборачивается ко мне с таким выражением, будто я — единственная в этом цирке, кто его ещё способен разозлить по-настоящему.

— Собирайся. Здесь ты не останешься.

Он говорит это низко, глухо, будто команда. Как приказ.

Но я стою. Не двигаюсь. Внутри всё кипит. Горло першит от рвотного запаха и от злости. Руки дрожат, но я поджимаю пальцы в кулаки.

— Это не тебе решать.

Он замирает. Его брови приподнимаются, и в глазах появляется тот опасный блеск, от которого у меня всегда учащался пульс — не от страха, а от той самой безумной, болезненной тяги, в которую мы оба увязли.

— Ничего не попутала? — он делает шаг. Всего один, но этого хватает, чтобы воздух между нами сгустился до предела. — Ты только что кончала подо мной и кричала, что моя.

Его слова падают, как раскалённые угли. И я будто обжигаюсь, но не позволяю себе отступить.

— Сам говорил, что секс ничего не значит. И в сексе всё что угодно можно ляпнуть.

Я говорю это спокойно, почти равнодушно, хотя внутри всё стонет, но я не дам ему это почувствовать. Не дам снова взять вверх.

— Алис, ты сейчас что творишь? С этим ублюдком хочешь остаться? Боишься три миллиона потерять? Я за тебя заплачу.

Он смотрит, не мигая. Не отводит взгляда. И в этот момент он действительно готов — вытащить кошелёк, перевести, продать всё, лишь бы вырвать меня из этого пространства, где я будто принадлежу другому. Готов на все лишь бы я стала его послушной игрушкой.

— Конечно, заплатишь. — Я усмехаюсь, горько, почти по-бабски. — Ведь это единственное, что ты можешь мне предложить. Заплатить за меня. Мне это не нужно. Уходи.

Он дёргается, как будто я ударила его. На долю секунды в его лице — боль. Настоящая. Потом злость. Потом то самое высокомерие, которое он всегда носил как броню.

— Ты за кого меня понимаешь? Думаешь, я как пацан буду за тобой бегать? Умолять?

Он скалится, но в этом оскале нет уверенности. Он защищается.

— Даже не рассчитываю, ведь у тебя есть кого умолять.

И я говорю это тихо. Не язвительно. Не злобно. Просто честно. И вижу, как в его глазах вспыхивает ярость. Он хватает меня за шею, перекрывая доступ к кислороду, а потом отпускает, вынуждая отступить. Я хватаюсь за простыню, смотрю как он поднимает джинсы, достает оттуда несколько купюр и бросает мне под ноги.

— Отлично потрахались, забегу как нибудь еще, раз уж ты такая безотказная просто так.

Он смотрит на меня с выражением, в котором мешается всё: злость, ожидание, боль, надежда. Будто ждёт — ещё секунда, и я подбегу, вцеплюсь в него, начну целовать, умолять простить. Простить за все глупости, которые вырвались раньше, чем я успела их осмыслить. За гордость. За упрямство. За каждый шепот боли, которым я оттолкнула его.

И, может быть, в каком-то другом мире я бы так и сделала. Упала бы ему в ноги. Разрыдалась, как в старом фильме. Но я не шевелюсь. Стою, вцепившись пальцами в простыню, будто это единственное, что удерживает меня от падения.

Он медленно натягивает брюки. Каждое движение будто в замедленной съёмке. И всё, что я могу — это следить за ним глазами, сдерживая дыхание. Горло саднит от невыраженных слов, но я молчу. Не позволяю себе даже вздохнуть глубже.

Он подходит к окну и, не оборачиваясь, вылезает наружу. Тихо. Почти беззвучно. Будто никогда и не был здесь.

Я подхожу к оконному проёму и замираю, чувствуя, как по ногам пробегает холодный ветер. Лунный свет режет темноту пополам, падает на мои руки, на лицо, на разбросанные по полу вещи. На ту самую точку, где ещё недавно он стоял, дышал, смотрел на меня с яростью и жаждой.

Мне хочется верить, что это был сон. Ошибка. Иллюзия, сотканная из одиночества и желания тепла. Потому что если это всё было по-настоящему — скоро придёт осознание.

Осознание, что я увязла. Глубже, чем думала. Глубже, чем хотела. Глубже, чем можно вытащить себя без последствий.

Я оборачиваюсь, подбираю деньги и прячу, чтобы завтра отправить ему по почте. Мне ничего от него не нужно. Ничего.