Глава 28.

Краски закончились. Или я просто убедила себя в этом, чтобы найти повод выбраться из квартиры и хоть ненадолго сбежать от Васнецовского. От его тяжёлого дыхания за спиной. От язвительного шёпота, который то и дело превращается в крик. От его одержимости, которая пахнет потом, виски и таблетками с протёртыми этикетками.

Картины, которые когда-то купил Ратмир, внезапно стали для художника источником вдохновения — сильнее любого алкоголя, которым он привык запивать запрещённое. И в этой лихорадке он требует от меня невозможного: мазков, которые должны греметь, взглядов, которые будто пронзают холст, форм, от которых мурашки по коже.

Я вспоминаю отца.

В минуты вдохновения он тоже терял себя — только не кричал, не стоял над душой. Он просто запирался в своей мастерской, сутками не выходил, не ел, не брился. Открывал дверь только мне. Помню, как сердце сжималось от ужаса, когда я заглядывала внутрь: худой, измученный, с красными глазами и руками в масляных разводах. Он был будто в плену. Может, Анна и правда спасла его — выдернула из этого мира. Но не стоила ли эта "спасительная" рука ему жизни? Он перестал писать. А потом… просто исчез. Сначала из искусства. А потом — и совсем.

Я сглатываю, чувствуя знакомый ком в горле. В груди — колючая пустота. Может, и правда лучше, что его больше нет. Не видит, в кого превращаюсь я. Не видит, как я повторяю его путь, только с другой ролью. Не за мольбертом, а под ним. Как будто в любой момент тоже могу исчезнуть — в рвоте, в усталости, в таблетках, в страхе.

Сжимаю кулаки и шепчу себе: я не такая. Я не стану такой. У меня есть якорь. Странный, опасный, но настоящий — чувства, которые не дают мне развалиться. Которые заставляют вставать. Жить. Писать. Хотеть. Да, они больные. Да, запрещённые. Но, может, именно они держат меня на плаву.

А в конце концов… всегда можно стать любовницей Ратмира.

Он, наверное, будет не против. Отыграется на мне за всё. За то, что сбежала. За то, что выбирала другого. За то, что не стала послушной куклой. За то, что не принадлежу никому — а значит, всё равно его.

Смешно. Глупо. Унизительно. Но почему-то сейчас именно эта мысль звучит как спасение.

Только вряд ли он бы узнал меня сейчас. Увидел бы на улице — и прошёл мимо.

На голове — шишка, замотанная лейкопластырем. На лице — пятно засохшей краски. Под глазами — синяки, как у боксёра после восьмого раунда. А на теле — бесформенный комбез, растянутый, как старая тряпка. Ни тени от той девушки в голубом платье, с мягкими локонами и блеском в глазах.

Он бы не то что не возбудился — отвернулся бы с отвращением.

Наверное, сейчас он целует Анну. Вечная, идеальная Анна. Без шишек. Без краски на щеке. Без боли в глазах.

А я… просто ищу краски.

Просто ухожу, чтобы не задохнуться.

— Привет, Алис, — первым заговорил Ральф, продавец с постоянной полуулыбкой, от которой щёки у него казались ещё более круглыми. Мы с ним не просто знали друг друга — мы иногда пили кофе прямо за прилавком, обсуждая масляные текстуры и разницу между кобальтом и индиго.

— Ты же недавно вроде была.

— Мне просто захотелось прогуляться, — пожимаю плечами, оглядывая полки, будто в поисках чего-то большего, чем краски. — Есть новинки по оттенкам?

— О да, целая палитра новая пришла, только с утра распаковали.

Он суетится, показывает, что где стоит, и я выбираю несколько тонов — больше интуитивно, чем осознанно. Хочется свежести, чего-то, что сможет поменять настроение на холсте и в душе.

— Не хочешь со мной на выставку сходить? — неожиданно предлагает он, с явной надеждой в голосе. — Говорят, Васнецовский снова писать начал.

— Так она уже неделю идёт.

— Ну туда билеты космические были. А сейчас скидки начались. Пойдём?

— Она уже была там, — раздаётся за спиной голос, от которого будто всю кровь из лёгких вышибли. Я резко оборачиваюсь. На пороге, как ни в чём не бывало, стоит Ратмир.

И, чёрт побери, он выглядит так, будто его вырезали из моих влажных снов. Чёрная рубашка, слегка расстёгнутая, как будто воздух ему мешает. Тёмные брюки сидят идеально, подчёркивая каждое движение, а коричневый ремень перекликается с тоном его обуви. Всё в нём — выверено до мелочей. Мужчина, у которого есть стиль, деньги, власть. И который пришёл за мной.

Я сглатываю, с трудом проглатывая слюну — она будто липнет к горлу.

Он всегда одевается так, что мой эстетический вкус буквально поет от счастья. А либидо от возбуждения.

— Здра́сьте, вам что нужно? — голос Ральфа становится на тон ниже. Откровенная злость в его глазах вспыхивает, как спичка. Он стоит чуть ближе ко мне, чем нужно. Наверное, думает, что этим может помешать.

Но Ратмир... просто усмехается. Неторопливо подходит, словно хозяин чужой территории, не встречающий сопротивления. Пахнет кожей, дорогим парфюмом и чем-то железным — как кровь.

Он молча достаёт кошелёк, платит за мои покупки, не спрашивая, что именно я выбрала. А потом — берёт меня за локоть. Не грубо, но уверенно. Так, как берут своё. И тянет к выходу.

Я иду за ним. Просто иду. Потому что внутри всё словно замирает, не веря, что он снова здесь. После той ночи. После моего «нет».

Он не орёт. Не обвиняет. Не называет идиоткой. Он просто стоит рядом.

Мы выходим на улицу. Свет падает на него так, что от расстёгнутой рубашки мерцает кожа на ключицах, и даже ремень, подобранный под цвет ботинок, кажется вызывающе сексуальным. Кто бы мог подумать, что сдержанность может возбуждать сильнее, чем голые намерения?

— Алис, — произносит он, скользнув взглядом по моему лицу, — будешь на меня так пялиться — я засмущаюсь.

Смешок срывается с губ сам собой — сухой, нервный, почти детский. А внутри гул, похожий на набат. То ли страх, то ли счастье, которое боишься признать.

И чёрт возьми, я всё ещё не знаю, зачем он пришёл. Но снова хочу, чтобы остался.

— Сомневаюсь, что тебя может хоть что-то смутить, — шиплю и вырываю у него руку. Пытаюсь перехватить пакет с красками, но он, как подросток, задирает его над головой. Растягивает удовольствие. Дразнит.

— Ратмир, ну что за ребячество? — фыркаю, не скрывая раздражения. Но он не реагирует.

— Ты завтракала?

Вот так просто. Словно между нами не пропасть. Словно не было той ночи, после которой я ещё два дня не могла смотреть в зеркало, не вспоминая, как именно он срывал с меня простыню, как сжимал бедра, как держал руки, будто боялся, что я исчезну. Я не успела даже вскрикнуть, а он уже прижался — весь, целиком, требовательно, по-мужски. Его спина тогда мерцала в свете уличного фонаря, и я запомнила, как вены проступают под кожей, как перекатываются мышцы на животе, когда он шепчет моё имя.

— Спрашивай жену, — бросаю холодно. — Обо мне есть кому побеспокоиться.

Он хмыкает.

— Это кому? Твоему наркоше?

— Он просто богемный человек, — отрезаю, поднимая подбородок. — Можно подумать, ты никогда не употреблял.

— Нет. У меня другие зависимости, — отвечает, и в этот момент хватает меня за зад. Жестко. Властно. Без стеснения. Подтягивает к себе.

Я дергаюсь, но он держит крепко. Пальцы будто кованые, дыхание пряное, обжигающее, разливается по щеке.

— Ещё раз спрашиваю. Ты завтракала?

Я открываю рот — и не могу выдавить ни слова. Молчу, и только трепетная дрожь по позвоночнику выдает, насколько близко я от взрыва.

— Н-нет... — выдыхаю. — Но мне надо...

— Тебе надо поесть, — отрезает. — А потом — всё остальное.

— Ратмир, это...

— Либо ты завтракаешь со мной в городе, а потом идёшь рисовать этой бездарности, — в голосе слышен насмешливый вызов, — либо я тебя похищаю, и мы завтракаем на борту моего джета.

Джета? Чёрт. Перед глазами уже всплывает сцена: мы в воздухе, он в белой рубашке, слегка расстёгнутой, а я — в его объятиях. Он кормит меня клубникой, шепчет что-то низким голосом. Руки гладят кожу. Тонкие узы фантазии затягиваются туже.

— Даже не знаю, что привлекательнее, — шепчу.

Он смеётся — свободно, громко, по-настоящему — и буквально запихивает меня в машину. Захлопывает дверь, обходит капот и садится за руль. Его рука лежит на рычаге переключения, запястье с часами мелькает у меня перед глазами.

Он трогается с места резво, вливаясь в уличный поток, и на секунду мне кажется, что всё остальное — было. А сейчас начинается то, чего я ждала. Слишком долго.

Буквально через пару улиц он плавно притормаживает у входа в уютную кафешку со звучным названием «Заноза».