Глава 29.

— Иронично, — подмечаю, всматриваясь в вывеску.

— И не говори, — усмехается он. — Ехал мимо пару раз. Всегда почему-то вспоминал о тебе.

Внутри всё словно утоплено в зелени. На стенах висят живые растения, подвесные кашпо качаются в такт лёгкому сквозняку, от чего возникает ощущение, будто ты оказался в тёплом тропическом саду. На прилавке — аккуратные ряды десертов: меренги, чизкейки, макароны. Но Ратмир даже не смотрит в ту сторону — уверенно заказывает полноценный завтрак.

И буквально через минуту перед нами ставят две щедро укомплектованные тарелки: омлет с зеленью, хлеб, сыр, авокадо, каша, даже тост с лососем.

— Я это не съем, — морщу нос.

— С собой заберёшь, — спокойно отзывается он, не терпящий возражений.

— Ладно, — смягчаюсь. Беру вилку. Принимаюсь за еду, всё ещё с трудом веря, что всё это — происходит наяву. Щипаю себя под столом, почти всерьёз. Бросаю взгляд в сторону — и замечаю, как на Ратмира буквально пожирают глазами сразу две девушки. Одна даже поправляет волосы и будто ждёт повода подойти.

Он как будто не замечает. Или ему просто всё равно.

— Совет твой нужен, — вдруг говорит он и ставит передо мной свой телефон. На экране два рекламных баннера: одна модель — в агрессивных оранжевых тонах, другая — в вырвиглазно-зелёной гамме. Грубовато. Дешево. И точно не про стиль.

— Ну... если ты собираешься продавать тракторы или машинки для детских аттракционов — то вполне сойдёт, — фыркаю. — А если хочешь, чтобы продукт вызывал уважение…

Он усмехается, как будто этого и ждал, и свайпает вбок. Открывает новый баннер — в холодных серых, белых и мягко-коричневых тонах. Идеальный баланс строгости и эстетики.

— Блин… красиво.

— Согласен, — кивает. — Я дрючил своих маркетологов почти две недели, пока они не выдали вот это.

— Ты для этого и взял завод? Хочешь возродить автопром?

Он приподнимает бровь, а потом откидывается на спинку стула.

— У твоего отца просто не было моих связей в центральном аппарате.

Я на мгновение замираю, вглядываясь в него. В эту самоуверенность. В это спокойное хищничество. В то, как он держит себя — как человек, который никогда не проигрывает. Даже если кажется, что всё против него.

— Круто. Нет, правда круто. Это ведь не только про деньги, да? Это уже про амбиции. Про след, который ты оставишь.

Он отвечает не сразу, просто смотрит на меня. Потом кивает.

— Согласен.

Какое-то время мы едим молча. Лишь шум посуды да тихий гул других голосов заполняют паузу между нами. Я опускаю глаза в тарелку, ковыряю вилкой авокадо, и, сама не зная зачем, произношу:

— Не думала, что снова увижу тебя после вчерашнего.

Он на секунду замирает. Медленно отодвигает чашку с кофе и поднимает на меня взгляд. Прямой. Уверенный. Как всегда.

— Я тоже думал, что моя мужская гордость сильнее. Но зависимость от тебя… сильнее, — говорит спокойно, почти буднично, но внутри меня от этих слов всё будто съёживается. Он делает кивок в сторону телефона, что всё ещё лежит между нами. — Я не просто так тебе это показал. Я приехал сюда, чтобы развивать автопром, который десятилетиями валялся в руинах. И сейчас, на этом этапе, я не могу просто взять — развестись и жениться на тебе. Это вызовет вопросы. Возможно, потянет за собой крах всего, над чем работают сотни людей. Всё может пойти по пизде.

Он замолкает. Его голос звучит глуше, ниже.

— У меня останется пятнадцать процентов акций. Анна, скорее всего, свои пятнадцать кому-то продаст. Я бы убил её…

— Ратмир! — вспыхиваю, резко подняв глаза.

Он молчит. Я знаю этот взгляд. В нём снова тот хищник, который однажды ночью пролез ко мне через окно и заткнул рот своей рукой — прямо перед тем как довести до самого края. До исступления. До безумия. Он тогда ничего не говорил, будто боялся, что слова разрушат хрупкую возможность коснуться. Я тоже молчала. Просто раздвинула ноги. Отдала себя, потому что не могла иначе. Потому что в его прикосновениях было всё: и ярость, и боль, и желание жить.

И теперь он снова рядом. А я до сих пор чувствую тот вечер под кожей.

Опускаю взгляд в свою тарелку. Понимаю, что почти ничего не съела. Всё внутри словно свело в тугой узел. Его голос звучит в моей голове и не отпускает.

— Ты делаешь большое дело, — говорю тихо.

— И я не привык тормозить на полпути. Тем более…

— Тем более из-за какой-то занозы, — подхватываю, стараясь усмехнуться. — Ратмир, я ведь ничего не требую.

— Конечно не требуешь, — отвечает он, сдерживая раздражение. — Только выглядишь так, будто скоро отдашь Богу душу. А ты мне ещё самой нужна.

Я отвожу взгляд, не зная, как реагировать. Слова будто щёлкают внутри. Не могу понять — мне хочется плакать или смеяться.

— Я не знаю, что сказать…

— И не надо, — перебивает он и вдруг кладёт на стол папку с бумагами. — Я почитал твой договор.

— Откуда…? — поднимаю глаза в изумлении.

— Сегодня я всех кормлю завтраками, — усмехается.

Я раскрываю папку — это действительно мой договор с Васнецовским. Холодок пробегает по спине. Он копается в моей жизни с той же уверенностью, с какой вламывается в неё и берёт, что хочет.

— Тут есть чёткое расписание. Восемь часов в день. Всё остальное время принадлежит тебе, — спокойно комментирует он.

— Ратмир, тут не всё так просто…

— Всё просто. Он уже подсел на успех. Не станет спорить. Но тебе нужно оттуда съехать, Алиса. Начать рисовать самой. И, чёрт возьми, привести здоровье в порядок.

Я фыркаю, стараясь разрядить накал:

— Вчера ты на моё здоровье не жаловался…

Он только смотрит. Смотрит так, будто снова открыл то самое окно. Словно снова хочет влезть ко мне внутрь — не в дом, а под кожу. И, чёрт возьми, я всё ещё хочу этого.

Он усмехается — лениво, с той своей фирменной снисходительностью, от которой у меня внутри всё сжимается. И вдруг, под столом, его ладонь обхватывает мою ногу. Одно лёгкое движение — сандалия падает на пол, и он зажимает ступню обеими руками. Большой палец медленно скользит по коже, втирая тепло. Горячее, плотное. Я почти теряю дыхание. Стон готов вырваться из горла.

— Только нужна квартира повыше, — говорю, с трудом сохранив голос. При этом нажимаю пальцами ноги точно туда, где уже тяжелеет его возбуждение, угадывающееся даже под тканью брюк. — Чтобы в окна всякие пауки не лазили.

— Посмотрим, — хмыкает он, не отпуская мою ногу. Его глаза темнеют, как омут. — Значит, договорились?

Я выпрямляюсь, делаю глоток воды, от того как стало невыносимо жарко.

— У меня ещё одно условие.

— Очень интересно, — прищуривается. Уже знает, что от меня можно ждать всего.

— Ты должен мне позировать. Обнажённым.

— Алиса… — в его голосе и укор, и удивление, и лёгкий, почти незаметный испуг. Или возбуждение?

— Ратмир, — повторяю, выдерживая его взгляд.

— Это детский сад, — мотает головой, откидываясь на спинку кресла. — Если кто-то узнает… меня не поймут.

— Ну, мы же никому не покажем. Это будет для меня. Только для меня. Если однажды ты сорвёшься и решишь покорять новый город… если тебе понадобятся новая вдова бизнесмена или его дочка… Я хотя бы смогу оставить у себя твой образ. Навсегда.

Весёлость сползает с его лица за одну короткую секунду. Челюсть сжимается. Скулы обостряются. Губы стягиваются в тонкую линию, а по лицу будто пробегает тень.

Вот он — Ратмир, настоящий. Не тот, что шутит. А тот, которого я до сих пор боюсь любить.

Тот, которого хочу рисовать до последнего вдоха.