Глава 30.

— Я зайду к нему сама, — прошептала я, застёгивая пуговицу на вороте дрожащими пальцами. Ткань рубашки чуть влажная — то ли от дождя, то ли от моего пота. — Он может вспылить. Лучше я объясню всё сама. Соберу вещи… вернусь к вечеру.

В салоне «бэхи» стояла та самая тишина, что появляется только перед грозой. За окнами лениво моросил дождь, щёлкая по лобовому, как бывая капелью, как отсчётом: тик-так, тик-так — твоя свобода утекает, девочка. Весна застряла между сезонов, не решаясь вступить в свои права, и я чувствовала себя такой же подвешенной: между «было» и «будет», между ним и страхом.

Ратмир молчал. Его взгляд прожигал боковой профиль, будто вырезая меня из воздуха. А потом он подался ближе. Его губы — горячие, сухие — скользнули по моей щеке, затем вдоль скулы, чуть ниже, к шее. Обожгли дыханием впадинку у ключицы. Я замерла. Казалось, стоит мне двинуться — и этот миг рухнет, как карточный домик. Но тело уже предало. От прикосновений кожа вспыхнула, сердце ударило где-то в горле, а живот сжался в комок сладкого, болезненного напряжения.

— Я с ума схожу от тебя, — глухо выдохнул он, не поднимая головы. Его голос был низким, как гул земли перед землетрясением. — Ты понимаешь это, Алиса?

Я зажмурилась. Очень хотелось забыть обо всём: о проклятом контракте, о цепких пальцах Васнецовского, о страхе быть растоптанной и использованной. Хотелось просто остаться здесь, в этой машине, где пахнет кожей, дождём и чем-то неуловимо мужским — Ратмиром.

Остаться — и быть его.

Но я должна была уйти. Вернуться. Завершить. Забрать своё. Реальность, как стальной обруч, стягивала грудную клетку.

— Мне правда нужно самой поговорить с ним, — повторила я чуть тише, почти извиняясь.

Он отстранился резко. Как будто в нём что-то оборвалось. Лицо изменилось: углы губ опали, скулы заострились. Глаза — колючие, тёмные — впились в мои, выискивая ложь. Его пальцы сжались в кулаки, как будто единственное, что удерживало его от крика — собственная кожа.

Но он ничего не сказал. Только выдохнул коротко, с хрипотцой, как будто выдохнул не воздух — себя.

Поцеловал в лоб. Тепло его губ — мимолётное, почти призрачное — осталось в коже, как клеймо.

Потом — тишина.

Он открыл дверь, вышел в дождь и сел за руль. Я наблюдала, как его силуэт исчезает в лужах и фаровом мареве, и не могла отделаться от ощущения, что вот оно — переломное. Что он уехал, не потому что отпустил. А потому что доверил. А значит, я не имела права ошибиться.

Квартира была тихой. Неестественно тихой. Как будто воздух здесь застоялся, сгустился, стал липким, вязким, будто сама тишина готовилась к чему-то.

Я толкнула дверь, затаив дыхание. Скрип петель прозвучал слишком громко — как крик. Васнецовский, как всегда, сидел у окна. Сгорбленный силуэт, спина — прямая, как доска. В комнате пахло растворителем, пылью, кислым вином и ещё чем-то более неприятным — чем-то чужим, прогорклым, как старая боль.

Он даже не обернулся.

— Натрахалась, — сказал он глухо, не глядя. — Не долго ты была хорошей девочкой.

Я вздрогнула. Сердце сделало рывок, потом упало куда-то вниз, в живот. — Я… пришла забрать вещи, — голос мой прозвучал ровно, но внутри всё дрожало. Я сжала ремень сумки, будто от этого зависело равновесие. — По договору я должна работать восемь часов в день. Мне нет смысла тут жить и терпеть твои...

Он повернулся. Медленно. Скрипнула ножка стула. Глаза его были мутными, губы искривились в какой-то странной, почти неживой усмешке.

— Дура, — произнёс он тихо, как будто даже с лаской. — Поверила, что нужна ему? Ты нужна только мне. И будешь со мной столько, сколько я этого захочу.

Тело моё застыло. Холод пронзил позвоночник. Я чувствовала, как в руках растекается слабость, ноги стали ватными. Опасность больше не пряталась в углах — она была здесь, вот она, передо мной, дышит перегаром, приближается.

Я рванула к двери — спасительный порог был всего в нескольких метрах — но не успела. Он метнулся как хищник, быстрее, чем казался способен.

Удар. Резкий, звонкий, с хрустом.

Голова отлетела вбок. Я почувствовала, как что-то треснуло внутри. Стена встретила меня жёстко, под лопаткой прострелило. Рот сам раскрылся — воздух вырвался криком, который сразу же умер в глухом эхе квартиры.

Я вжалась в стену, словно она могла стать щитом. Щека горела. Боль была живая, хищная, пульсирующая. Казалось, будто под кожей что-то расползается. Слёзы подступили к глазам, но я сдержалась.

— Ты… не имеешь права! — выдохнула я, дрожа, сползая чуть ниже. — Ратмир убьёт тебя!

Он стоял напротив. В его взгляде не было страха. Только злость. И что-то куда страшнее — удовольствие.

— Убьёт? — медленно повторил он, подходя ближе. — Думаешь, ты у него одна такая? Думаешь, он будет тебя искать? Алиса… милая… ты даже не представляешь, как глубоко ты влипла.

Он наклонился, схватил меня за волосы и потащил через комнату. Я закричала, ногти скребли пол, ладони пытались нащупать опору, но он был сильнее.

Меня бросило в озноб. Первые капли ужаса покатились по позвоночнику.

Он втащил меня в старую кладовку, где от стены торчала батарея. Ржавые трубы, пыль. Металл звенел от влажности.

И когда он с яростью швырнул меня к батарее и застегнул на щиколотке железную цепь с замком.

— Ты больной ублюдок!

Он рассмеялся. Жёстко. Безумно.

— Ты будешь писать для меня, или сдохнешь, как все другие.