Глава 34.

После больницы, в которой меня осмотрели с ног до головы под жестким контролем Ратмира, мы с ним едем домой. Вернее туда, где я теперь буду жить. Туда где я наконец смогу смыть с себя грубые руки Васнецовского, холодную воду реки, мерзкое ощущение беспомощности, когда твоя смерть лишь дело времени.

Ратмир паркуется на парковке современного жилого комплекса и помогает мне выйти из машины под взглядами охраны, которую он нанял, словно я не простая жертва маньяка, а настоящая звезда документального триллера. Зря я это сказала, потому что когда подъезд был уже виден, на нас налетели журналисты.

Сначала — один крик, потом вспышка фотокамеры, и толпа словно выросла из асфальта. Микрофоны, айфоны, зеваки. Кто-то закричал:

— Это правда, что вы писали картины вместо Васнецовского?! — Алиса, вы знали о пропаже студентки? — Кто вы теперь — жертва или подельница?

Я инстинктивно сжала ладонь Ратмира — и в тот же миг он отнял руку. Не резко, не грубо, просто… убрал, как охранник, заслонив меня телом. Холодно, эффективно. Одним движением сдёрнул с себя пиджак и набросил мне на плечи, пряча лицо от объективов. Я даже не поняла, чья это была рубашка, пока не уткнулась носом в знакомый запах — кожи, сигар и его одеколона.

Толпу оттесняли охранники, кто-то из прохожих снял видео. Сердце стучало в горле.

— Быстрей, — сказал Ратмир, придерживая меня за локоть. Голос сухой, губы сжаты в тонкую линию.

Внутри подъезда было темно и тихо. Лифт, щёлкнув, открылся, как спасение. Мы зашли внутрь. Металл двери сомкнулся, отсекая нас от крика, вспышек, чужих глаз.

Ратмир молчал. Пальцы скользили по экрану телефона, что-то быстро набирал, отсылал, проверял. Его брови сдвинуты, скулы напряжены, будто прямо сейчас он вёл переговоры о выкупе заложников, а не поднимался в лифте с полуживой женщиной, которую сутки назад вытаскивал из воды.

Я молчала тоже.

Смотрела на свою ногу — тонкую, бледную, с красной полоской на щиколотке, оставшейся от цепи. И думала о том, как это вообще возможно. Как я — никто, девчонка с мольбертом, — за несколько дней превратилась в новость, в сенсацию, в лицо чужого позора.

Зайдя в квартиру, я не смогла оценить все ее убранство, потому что первым делом нашла ванную, где скинула всю одежду и встала в душевую кабину. Ну а что, я же хотела внимания… Только почему - то теперь мне мерзко, потому что чтобы я не написала теперь, все будут анализировать через призму Васнецовского. Всегда.

Душ бил по коже тугими горячими струями, но согреться всё равно не получалось. Я стояла в кабине, не двигаясь, только потирая ступнёй тот самый след. Глупо. Будто хотела стереть. Смыть.

— Тебе бы по-хорошему поесть, — донеслось от двери. Его голос. Тихий, ровный.

— Я не хочу есть, — отозвалась я, не оборачиваясь. Просто знала, что он смотрит. Смотрит на меня, и именно этим я и жила все эти долгие, бесконечные часы. Надеждой, что он ищет. Что не сможет остановиться, пока не найдёт. Что ему нужна — не как художник, не как медийный персонаж, не как бунт против Анны. А просто… нужна.

— А чего ты хочешь? Поспать? Порисовать? — продолжал он, стоя всё так же неподвижно. — Я распорядился, твои краски уже везут.

— И рисовать я больше не хочу, — выдохнула я. — Ратмир… почему ты всё ещё в одежде? Или и здесь тебе нужно играть приличного мужа моей мачехи?

Пауза.

Потом хриплый смешок.

— Нет, — сказал он. — Здесь я могу быть очень неприличным. Настолько неприличным, что твои маленькие ушки покраснеют.

Он вошёл.

Молча.

На нём всё ещё была мокрая от реки рубашка — липла к груди, обрисовывая мышцы. Он стянул её одной рукой, бросил в угол. Туда же, с тем же равнодушием, полетели штаны, бельё.

Я стояла в воде, глядя, как он становится передо мной — голый, сильный, реальный. Не муж Анны. Не бизнесмен. Не спасатель. Мой мужчина.

Он заходит в ванную тихо. Стою под струёй воды, ладонью потираю щиколотку, к которой недавно была прикована. Как клеймо, как память о бессилии.

Он приближается, не касаясь — сначала только взглядом. Таким, от которого у меня сжимаются внутренности. Наконец, касается — осторожно, пальцами, как будто боится меня ранить. Молча берёт губку, намыливает её и аккуратно проводит по моим плечам, шее, спине.

— Как ты нашёл меня? — спрашиваю тихо, сквозь шум воды. — Это сердце подсказало?

Он хмурится. Вижу, как сжимается его челюсть, как в глазах мелькает что-то похожее на вину.

— Васнецовский сам подсунул мне записи, — наконец выдыхает он. — Где ты выходишь из дома, садишься в такси, потом — в электричку. Я был уверен, что ты просто сбежала. Снова.

Я оборачиваюсь, замираю. Вода бьёт в спину, холоднее, чем раньше.

— Как ты мог так подумать? После всего?

— Потому что ты уже так делала, — грубо отвечает он. И тут же тянет меня к себе, прижимает к мокрой кафельной стене, встаёт вплотную, нависая. Обнажённый. Мокрый. Шикарный. Но не мой. Никогда не будет моим — потому что в жизни такого человека всегда будет что-то важнее женщины. Даже той, ради которой он бросился в реку.

— Я понял, что квартира Васнецовского слишком чистая, — продолжает он уже глуше. — Слишком. Всё выглядело ненатурально. Я пересмотрел записи — нашёл Зину и Лену.

— Лена в больнице! — шепчу, надеясь, что это он ошибся. Что это злая шутка.

— Нет. Она забрала деньги. Лена — его сестра.

Я вцепляюсь в его плечи. Сердце гремит.

— Деньги… — вдруг вспоминаю. — Деньги, которые ты заплатил за операцию… Ты… Ты не подумал, что я могла быть в сговоре?