Глава 35.

Он молчит. В его взгляде — доля паузы. Мгновение. Но затем он качает головой и говорит спокойно, но твёрдо:

— Нет, конечно. Я сразу понял — тебя обманули так же, как и меня.

И в этот миг я верю ему. Настоящему. Без масок, без пафоса, без белого коня и без чёрного «мерса». Только ему. Моему безумному, упрямому, яростному козлу, который всё же пришёл — и вытащил меня из ада.

Я ещё не успеваю перевести дыхание, как его ладони сжимают моё лицо. Взгляд впивается — такой, будто он ищет в моих глазах ответы, а, может, просто подтверждение: я жива. Я здесь. Я с ним.

— Больше никогда так не делай, — срывается с его губ. Голос глухой, осипший, едва сдерживает ярость. Не на меня — на себя, на мир, на всё, что позволило мне исчезнуть. — Никогда.

Я киваю. Или мне только кажется, что киваю, потому что в следующий миг он впивается в мои губы. Без предупреждения. Без нежности. Как будто пытается вырвать из меня всю боль, забрать на себя всё, что было. И всё, что осталось.

Поцелуй горячий, влажный — от душа, от слёз, от нас. Он подхватывает меня под бёдра, прижимает к себе, будто боится, что снова потеряет. Я обвиваю его ногами, цепляюсь за шею, впиваюсь пальцами в мокрые волосы. Его дыхание сбивается, грудь вздымается с каждой секундой сильнее.

— Я думал, не успею, — шепчет, целуя меня снова и снова. — А ты там… в пакете… блядь, Алиса…

— Я знала, что ты придёшь, — отвечаю, прижимаясь лбом к его щеке. — Я жила только этим.

Он снова целует меня. Уже глубже. Медленнее. Но всё так же жадно, будто в нас оба только одна потребность — слиться, раствориться, доказать себе, что всё это реальность. Что мы оба целы. Что мы есть.

Его ладони скользят по моей спине, по талии, по бёдрам. Я ощущаю, как дрожу. От холода. От жара. От него.

— В следующий раз, — шепчу сквозь поцелуй, — просто бери меня с собой. Куда угодно. Хоть в ад.

— Я уже взял, — шепчет он, прикусывая мою нижнюю губу. — И, кажется, сам туда попал.

И мы оба замираем, прижавшись лбами друг к другу. На секунду. На вдох. Перед тем, как эта ночь заберёт нас полностью.

Я хватаюсь за его плечи, скользя пальцами по влажной коже, прижимаюсь грудью, чувствуя, как уходит тяжесть последних дней. Этот поцелуй — наш обет, наше прощение, наша ярость и нежность в одном мгновении.

Он поднимает меня на руки, уносит в спальню. Уже не как пленницу — как женщину, которую никто больше не посмеет прятать или запирать.

Он касается моих губ — сначала легко, почти невесомо. Но потом язык становится требовательнее, смелее, проникает глубже, и я слышу, как вырывается собственный выдох. Ратмир скользит губами ниже, по щеке, по линии подбородка, туда, где пульсирует шея.

— Я должен убедиться, что ты настоящая, — хрипит он и ведёт по мне языком — от ключицы к впадинке между грудей, к соскам, которые тут же напрягаются от его влажного, горячего прикосновения. Он облизывает их поочерёдно, чуть втягивает в рот, покусывает, а ладонями обхватывает мою талию, будто старается удержать внутри этой реальности.

Я не двигаюсь. Не могу. Только чувствую, как он опускается всё ниже, следуя за пульсом желания, за дрожью, которая прокатывается по моему телу волнами. Его язык оставляет влажную дорожку вдоль живота. Он замирает у кромки бедра.

— Ты дрожишь, — шепчет он, не поднимая головы. — Замерзла?

- Сейчас лучше молчать.

Нет. Это не холод. Это ожидание. Это тот самый момент, когда всё внутри скручено в тугой, пульсирующий клубок.

Он касается губами моего бедра, скользит внутрь, туда, где я уже не влажная от воды — только от него.

Я выгибаюсь в его руках, прижимаюсь спиной к холодной простыни и чувствую, как её контраст только сильнее разжигает огонь под кожей. Его рот — горячий, терпеливый, властный — целует, дразнит, исследует каждый мой изгиб, будто мечтал об этом не меньше моего.

Я зажмуриваюсь, и в голову врывается воспоминание: как сидела в той комнате, окружённая холстами, красками и пустотой. Как каждый мазок на бумаге казался бессмысленным, если он не касался его лица. Я ненавидела эти холсты. Они были молчаливыми тюремщиками. А он — первым, кто понял, что я живая. Кто видел меня.

Моя душа уже тогда протянулась к нему, как тёплая ладонь в темноте. И теперь, когда его язык касается меня, я больше не чувствую стыда. Только благодарность. Потому что он здесь. Потому что я — не одна.

Там я думала только о нем. О Ратмире. Единственном, кто боролся за меня, не из жалости, а потому что не мог иначе.

— Ратмир… — вырывается из горла, как стон, как молитва.

Он поднимает глаза — и в этом взгляде нет ни тени сомнения. Только одержимость. Желание. И — наконец — дом.

Его язык ласкает мою кожу, медленно, как будто запоминая вкус каждого сантиметра. Он скользит от губ к шее, дальше — ниже, оставляя дорожку тепла, жадного и неторопливого. Его пальцы сжимаются на моей талии, и я тону в этой неге, чувствуя, как тает грань между болью и удовольствием, между прошлым и настоящим.

— Ты… — выдыхаю я, но не успеваю закончить.

Он доводит меня до грани, и когда волна разрядки накрывает, я прячусь лицом в его плечо, но лишь на секунду. Потому что следующая волна — моя.

Я переворачиваю его на спину, целую в губы, шепчу:

— Ты знаешь, пока я была там… я составила себе список дел. И одно из них — сделать кое-что, что я всегда откладывала.

Он смотрит на меня с полуулыбкой.

— Алиса…Твой рот совершенство…

Я скольжу губами по его члену, руками поглаживаю твердый живот, мускулистый торс, чувствую, как под моей кожей разливается пульс, в унисон с его учащённым дыханием. Он тихо рычит, зарывшись пальцами в мои волосы, и этот звук будто отзывается в самой глубине моего живота.

Мне хорошо. Наконец-то хорошо.

Словно каждая секунда этого прикосновения — шаг вперёд, вырванный у тьмы, в которую я была загнана. Я не в плену, не в страхе, не в цепях. Я с ним. По своей воле. По своей страсти. Всё, что было до — уже не важно. Самое страшное уже случилось, и я осталась жива. А значит, теперь можно только дышать. Только чувствовать. И любить.