Глава 17

Сказать, что все были прямо искренни в своих речах, было бы не очень верно. Причем, как мне показалось, у некоторых нежелание говорить о личном и потаенном шло не от нежелания пускать посторонних в свой внутренний мир, а исключительно по привычке. Такими уж нас воспитал современный мир — открывая другим доступ к своим болевым точкам, ты подсознательно начинаешь думать, что откровенность непременно тебе боком выйдет.

Как оно обычно случается? Ни с того ни с сего разговорился, не сдержался, поведал о себе что-то такое, чего никто не знает, или, того хуже, выложил в беседе, что думаешь на самом деле на ту или другую тему, а уже через час жалеть об этом начинаешь. Может, и собеседник у тебя был человек хороший, надежный, из тех, кто услышанное дальше не передаст, но ты все равно его в сволочи непременно запишешь, а после перед сном станешь прикидывать, как и когда твоя нежданная искренность бедой аукнется.

Впрочем, отдельные товарищи как, например, тот же Арсений, по-моему, просто не знали, что рассказать. То ли жизнь у них была неинтересная, то ли просто не успели они дойти до той мякоточки, после которой все остальное происходящее с тобой кажется второстепенным и не сильно важным. Такое тоже случается у нашего генно-модифицированного поколения, особенно у мужской его части. Еще и пожить-то не успели толком, а уже устали, уже всем пресытились и ничего не хотят. Потому что — а зачем? Ведь каждый день последующий очень похож на день предыдущий, а значит, и ждать от него нечего. Разве что раф на следующее утро заказать не на миндальном молоке, а, к примеру, на овсяном.

Женщины более эмоциональны, они находят что-то важное для себя даже в самых вроде бы простых вещах, причем часто такое, чего там в принципе не было и нет. Но они сохранили у себя способность удивляться и радоваться после пробуждения каждому новому дню. Да, иногда зло, да, часто предвкушая то, как они кому-то глаз на жопу натянут, но сохранили. Можно только позавидовать.

Моя очередь говорить настала после вечно хмурого здоровяка Ивана, который, кстати, вообще от выступления отказался, сообщив всем, что много слов — это не его. Впрочем, он не соврал. Крайне неразговорчивый товарищ. Нет, поначалу вроде улыбался, как-то на происходящее реагировал, но после отчего-то замкнулся в себе и даже с напарницей Алисой не особо общается. Хотя и та ему под стать, как в первый день поистерила, так с тех пор, по-моему, и не успокоилась.

Так вот — выступать он не стал, но бумажку с моим именем вытащил.

— Тоже откажешься? — осведомилась Натэлла, которая, представьте себе, весьма активно участвовала в происходящем, охотно комментируя услышанное. Причем, к моему немалому удивлению, большей частью беззлобно, не пытаясь ковырять гвоздем подсохшие душевные раны коллег. Мало того — пару раз даже проявила сочувствие к выступающим, если, конечно, таковым можно считать фразы вроде «Эк тебя жизнь в дерьмо-то окунула» и «Не боись, судьба такого козла точно накажет».

— Нет, — ответил я, вставая с кресла. — Зачем?

Если честно, я, конечно, что-то прямо нутряное, сидящее в самой глубине души, тоже рассказывать не собирался. Во-первых, тут в пять-десять минут не управишься, во-вторых, есть воспоминания, которые вытаскивать на белый свет даже тут, за гранью тварного мира, очень не хочется, больно уж они неприглядны. Нет, я не прямо вот злодей-злодей, разумеется, не маньячина какой-то с руками по локоть в крови, но и комплект из крыльев, лиры и персонального облака мне после смерти точно не светил.

Потому и поведал я им историю о том, как в юности мне преподали хороший урок жизни. Тяжелый, болезненный, но, как я понял позже, весьма полезный.

Дело в том, что я лишился родителей в совсем еще нежном возрасте, они погибли в автокатастрофе. Как бы жутко это ни звучало — легко погибли, сразу, без мучений. Все по классике — ночь, дорога, водитель-дальнобойщик, заснувший за рулем, и легковушка, смятая в гармошку. В результате из близкой родни у меня остался только немолодой и одинокий дядька, который охотно принял на себя обязанности опекуна и первым делом определил меня в интернат. Нет, заведение было весьма приличное, и ничего прямо уж совсем плохого со мной там за те годы, что я там провел, не случилось. Разумеется, и драки в туалетах бывали, и отстаивать свои права перед другими воспитанниками приходилось, но в результате меня это скорее закалило, чем сломало. Выпарили там из меня столь свойственную моему поколению домашнюю тепличность и уверенность в том, что мир изначально был создан исключительно для того, чтобы я в нем жил. Плюс учили разным наукам там тоже очень здорово, что после в жизни очень пригодилось.

Ну а окончанием этих первых жизненных университетов стало общение с зевающей дамой в полицейской форме и ее спутником, лощеным юристом, которые с поддельной грустью на лице поведали о том, что дядюшка свалил за границу со всем, что причиталось мне по праву наследования по достижении совершеннолетия. Проще говоря — пока я в интернате грыз гранит наук и учился раз за разом подниматься на ноги после очередного сильного удара, он, не торопясь, дабы не привлекать к себе особого внимания органов опеки, продал сначала доли в нескольких фирмах, что принадлежали моим родителям, после наш загородный дом, а там дело и до квартир дошло. Мои старики были людьми не прямо чтобы сильно богатыми, но вполне себе состоятельными, и того, что от них осталось, дядюшке должно было хватить на долгую безбедную жизнь где-нибудь в Юго-Восточной Азии, даже с учетом безбожной комиссии, которую с него взяли за перевод средств из России за ее пределы.

Более того — и хватило бы, не найди я его на Самуи лет через десять. Не случайно, конечно, нашел, целенаправленно. Хотя, собственно, он не особо и прятался. А зачем? Он же не убийца и не террорист, в международный розыск его никто не объявлял. Так что жил мой дядя Гена не тужил, любовался солнцем, что садится прямо в море, попивал рисовую водочку, кушал экзотические фрукты да пежил юную улыбчивую тайку, и никак не ожидал, что в один прекрасный день к нему заявится давным-давно забытый племянник.

— И что ты с ним сделал? — с интересом спросила у меня Натэлла, которую, похоже, мой рассказ порядком за интересовал.

— Да ничего, — пожал плечами я. — Хотя нет. Поблагодарил.

— За что? — удивился Арсений. — Он ведь тебя обокрал?

— Ты слушаешь ухом или брюхом? — возмутилась Инна. — Он же всё сказал — за науку. Будь его дядюшка порядочным человеком, не вышло бы из Тёмы толку. Ну, не то чтобы прямо наверняка, но с большой долей вероятности. Расфигачил бы он свое наследство сразу после того, как его получил, вот и все. В карманах много денег, в башке ветер, в штанах стояк. Классическая схема. А после всю свою жизнь корил себя за то, что, имея шанс, просрал его, и в результате сел бы на иглу. Или, как вариант, спился. Типовая история-то.

— Ну да, — поддержала ее Алена. — Тут же вон как все обернулось. Тёма знал, для чего ему надо идти вперед. Месть для людей всегда была самым сильным стимулом. Ну, может, только любовь сильнее. Так ведь?

— Не совсем, — ответил я. — Нет, по сути, да, ты права, но конкретно в моем случае месть не стояла на первом месте. Я просто хотел подняться, вот и все. Хотя, конечно, попадись мне дядька не через десять лет, а раньше, годика через три-четыре, то мало бы ему не показалось.

— Да ты гуманист, выходит? — усмехнулась Алиса. — А я бы не простила. Точно не простила.

— Женщины более злопамятны, чем мужчины, — сообщил ей я, доставая из бескозырки бумажную трубочку с написанным внутри именем. — И в вопросах мести, кстати, куда более изобретательны. Это только в кино и книгах очередной Монте-Кристо лихо плетет сеть, в которую попадаются все его враги, а по факту любому такому графу обычная парижская разносчица хлеба фору дать может в части сведения на тот свет своих врагов. Проверено эмпирическим путем. Ого. Натэлла, твоя очередь.

В принципе, конечно, я мог бы и рассказать о том, что история моих отношений с последним близким родственником по материнской линии (по отцовской вообще никаких не было, он воспитывался в детском доме) закончилась не новой личной встречей. Я вообще больше живым его не видел. А вот мертвым — да, созерцал. Чуть позже, через год, на его похоронах. Умер дядя Гена по вполне себе бытовой причине, а именно от укуса белогубой куфии, водится в Таиланде такая змея, обитает на деревьях, ведет ночной образ жизни и, случается, заползает в дома к людям. На фоне моноклевой кобры или малайского щитомордника куфия считается относительно безобидной, более того, от ее яда существует очень эффективная сыворотка. Но вот какая штука — ее надо своевременно вколоть человеку, не упустив при этом время, а дяде Гене не повезло, не оказалось рядом человека, который вызвал бы соответствующую службу и тем самым его спас. Потому валялся он на полу своего комфортабельного дома, стоящего недалеко от океана, слышал шелест волн, крики птиц и испытывал, надеюсь, не самые счастливые моменты в своей жизни. Да наверняка так и было, поскольку ощущать, что ты умираешь, попутно осознавая, что спасение находится от тебя в паре шагов, наверняка очень неприятно.

Вот только поди сделай эти шаги, когда по венам струится яд, а за тобой внимательно наблюдает та, кого ты считал чуть ли не своей собственностью. Речь о той самой юной улыбчивой тайке, которая с удовольствием согласилась на мое предложение состроить дядюшке козью морду. Очень Тонг Као не нравилось, что старый хрыч, скажем прямо, не сильно интересуется тем, что она думает по поводу его весьма сомнительных наклонностей в интимной жизни. Вот не по душе ей пришлись игры с плетьми, чуть ли не метровыми резиновыми членами и другими неприятными для юной девушки предметами. Потому она и змею в дом принесла, и устроила так, чтобы та его пару раз тяпнула, а после приглядела за тем, чтобы дядя сам себя спасти не смог. Плюс в местном полицейском участке помощником комиссара ее двоюродный брат служил, потому с пометкой «несчастный случай» сложностей никаких тоже не возникло. Деньги любят все.

В результате она стала хозяйкой в бывшем дядюшкином доме, потому что я, вступив через какое-то время в права наследования, именно ей его и подарил, по официальной версии «за верную и беспорочную службу». Плюс некоторую сумму наличными вручил, но уже приватно. Так что все участники данного действа, разумеется, кроме дядюшки, остались довольны произошедшим.

Кстати, я после к ней еще пару раз заглядывал, когда в тех краях оказывался, она встречала меня прямо как родственника, и мы недурственно проводили время. И, скажу честно, ни угрызения совести, ни призрак дядюшки меня не беспокоили, ни там, ни где-либо еще. Я вообще до последнего времени ни в духов, ни в вещие сны, ни в перемещение душ, ни в загробную жизнь не верил совершенно.

Но, как оказалось, зря.

— А я вот не такая добренькая, как Артем, — явно немного рисуясь, заявила Натэлла, встав с диванчика и сделав пару шагов вперед. — Я убила того, кто мне жизнь испортил. Больше скажу — сделала это с огромным удовольствием. А если кто спросит, поступила бы ли я так же, случись жить снова, то отвечу — да. Поступила бы. И даже думать не стала. Разве что, может, действовала бы поумнее.

— Жесть какая, — передернула плечами Анфиса. — Кого хоть убила-то?

— Сестру свою, — как-то даже радостно ответила наша соседка по этажу. — Родную. Извини, Женька, но вот так получилось.

— Бывает, — пробормотала та, к кому она обращалась. — А за что?

— За то, что она мое забрала, — пояснила Натэлла. — Ну да, еще одна типовая история. Под Луной, похоже, на самом деле из века в век ничего нового не происходит. Артемку вот родственник обобрал, а у меня сестра парня увела.

— И что теперь, за это убивать? — Зоя, похоже, даже немного протрезвела от удивления. — Дело-то житейское?

— Ты считаешь так, я по-другому, — холодно ответила ей Натэлла. — Для меня эти все «просто сесть, поговорить, во всем разобраться» не работают. Лариска знала, как я к Олегу отношусь, знала, что ребенка от него жду, но все равно к себе в постель его затащила. Мол — захотела и забрала. Да она всегда так себя вела, ей не нравилось то, что есть у нее, ей нужно было то, что у меня. Игрушки, рюкзак, косметика… А потом и мужчина! Вот только ненадолго.

— И как ты ее? — поинтересовалась Инна. — В смысле убила?

— Почему ее? — удивилась соседка по этажу. — Их. Обоих.

— О как! — проникся Рыжий, а после даже присвистнул: — И его тоже завалила?

— Конечно, — даже удивилась Натэлла. — Как же его было не убить? Он меня предал. А как… Они на нашей даче обосновались, мне про это соседка рассказала. Я приехала вечером, дождалась, пока эта парочка спать уляжется, после поднялась на второй этаж, где спальня, и их застрелила. Все обойму выпустила.

— Пистолет-то где взяла? — уточнила Кира.

— Когда у тебя есть деньги, это только вопрос времени, — отмахнулась Натэлла. — И желания. У меня было и то, и другое, и третье.

— А что потом? — спросил кто-то из девушек.

— Суд, — усмехнулась наша соседка. — Что же еще? Я прятаться не стала, сама полицию вызвала, оружие им отдала. В результате дали пять лет, со слов сокамерниц за двойное убийство ниже низкого. Учли состояние аффекта, добровольное раскаяние и так далее. Ну и еще то, что выкидыш у меня случился, тоже мне на руку сыграло.

Что характерно, несколько наших коллег женского пола после этих слов как-то недобро на говорящую глянули.

— Раскаяние, говоришь? — усмехнулся я.

— Для них — да, — глянула мне в глаза Натэлла. — А на деле все так, как я с самого начала сказала. Не жалею ни капли. Вообще лучшее, что было в моей жизни, так это тот момент, когда я в эту парочку пулю за пулей всаживала. И если о чем жалею, то только о том, что не успела при жизни из колонии выйти, на кладбище прийти и их могилы обоссать.

— А как ты умерла? — полюбопытствовал я. — Может, помнишь?

— Нет, — покачала головой она. — Но, думаю, кто-то из отряда поспособствовал. Я в колонии с одной коблой сцепилась крепко, скорее всего, она все и устроила. Может, заточку в спину вогнали, может, как-то еще меня оприходовали. Да какая разница? Убили и убили. Чего теперь? Странно только, что сюда попала. Неожиданно.

— В целом — да, — впервые за весь вечер бросила свои пять копеек в общую копилку вечно сумрачная Ольга, которая, кстати, тоже ничего рассказывать нам не стала, чем, впрочем, никого не опечалила. Ясно же, что речь пойдет о маме, а закончится слезами. — Таким, как ты, в аду самое место.

— А ты уверена, что здесь не он? — повернулась к ней Натэлла. — Я вот нет.

— Точно не он, — покачала головой Кира. — Я, конечно, не знаю, как именно выглядит ад, но в нем наверняка не дают возможность своим трудом чего-то добиться. Там место, где вообще никакой надежды нет. В этом, как мне кажется, весь смысл ада. А здесь она у нас есть. Хотя какая-то. Хоть мизерная.

— Блажен, кто верует. — Натэлла запустила руку в бескозырку, вытащила бумажку, развернула ее и засмеялась: — Мы с Тамарой ходим парой. Инна, твоя очередь.

— Кучно наш этаж пошел, — согласилась с ней моя напарница, вставая. — Ну, у меня история не настолько душераздирающая. Собственно, я вообще никогда никого не убивала и до скрежета зубов не ненавидела. Я по сути своей человек мирный и добродушный.

— Сама себя не похвалишь — никто не похвалит, — одобрительно отсалютовала ей бокалом Зоя. — Молодец, подруга!

— Я такая, — не стала спорить Инна. — Правда, что рассказывать, особо не знаю. Любви такой, чтобы аж скулы сводило, у меня не случилось, детей не родила, звезд с неба не хватала, да и не хотела этого делать. Блин, сейчас вот этот все сказала и поняла: жила — как не жила. Даже грустно стало. Один в один, как у тебя, Женька.

— Ага, — печально глянула на нее чуть пьяненькая Евгения. — Горемыки мы с тобой!

— Так не бывает! — возмутилась Анфиса. — Даже в самой серой жизни есть какое-то яркое пятно. Надо просто его вспомнить.

— Как же его вспомнишь, если мы все, как один, про то, как дуба дали, наглухо забыли? — резонно возразил ей Вадим. — Я вот тоже понятия не имею, как на этот свет попал. Как утром встал — помню. Как в метро сел — тоже. А потом все, потом уже тут проснулся. И гадаю теперь каждый вечер — то ли инфаркт, то ли теракт…

— Что у вас за парочка, а? — поразился Серега. — В какую бы сторону разговор ни вывернул, все вас в негатив тянет. Анфиска имеет в виду, что даже если ты серый, как небо перед дождем, то все равно что-то хорошее у тебя случилось. Еще до смерти.

— Есть, — вдруг сообщила всем Инна. — Верно. Вспомнила. Наверное, это тот случай, что стоит вам рассказать. У меня после него жизнь изменилась, а это вам не хухры-мухры.

— Смешно, — хихикнула Зоя. — Хухры-мухры!

— Мне тогда двенадцать лет было, — продолжила Инна. — Родители у меня развелись лет за пять до этого, и мама… Как так сказать-то помягче, все же о родительнице речь идет… Легко жить стала. И с завидной регулярностью, если вы понимаете, о чем я.

— Да уж не дети, понимаем, — хмыкнул Серега.

— Пьяница-мать — горе в семье, — добавил Василий.

— Нет-нет, с выпивкой она как раз не частила, — помотала головой моя напарница. — А вот с мужчинами — это да. Впрочем, дядьки они в основном были неплохие, при деньгах и статусе, потому мне время от времени неплохие подарки обламывались, вроде смартфонов и планшетов. Иногда еще кукол дарили, правда, но я и им была рада. У нас в доме продавщица из магазина игрушек жила, так она их у меня за полцены забирала. И, что важно, в отцы ни один из них ни разу не набивался и папой себя называть не требовал.

— Уже неплохо, — отметила Алла, как видно, соприкасавшаяся в прошлой жизни с тем, о чем вела речь рассказчица. — А то отчимы — они разные бывают. Особенно как у падчерицы грудь топыриться начинает.

— Об этом вообще речь даже не шла, — возмутилась Инна. — О мамочке моей, конечно, разное можно сказать, и не все хорошее, но если бы она подобное даже заподозрила, то… Короче — сразу нет. Но я не о том. Среди этих псевдопапаш оказался один очень любопытный экземпляр, который, как ни странно, обеспечил мне будущее. Не в смысле финансово, а дорогу указал, по которой я после пошла. Он был заместитель главного редактора в одном глянцевом журнале. Что ты лыбишься, Серега? Это же не вчера случилось, а в моем безоблачном детстве, потому они тогда пользовались еще немалым спросом у народа. Новостные порталы с рынка позже выдавили, да и то, кстати, не до конца. Есть еще староверы, которые сети печатные издания предпочитают.

— Или телевизор, — добавила Зоя. — У меня бабке сто лет в обед, так она на интернет чихать хотела. Ей телевизор милее и понятней. Особенно когда Якубовича показывают.

— Вот-вот, — ткнула в ее направлении пальцем моя напарница. — Но я не об этом. Как-то раз пришел он взъерошенный какой-то и сильно злой. Я ему вопрос, мол, «что случилось», а он отвечает, что один молодой, но сильно талантливый актер звезду словил размером с планету Марс, потому послал его, не последнего в Москве журналиста, куда подальше. Я снова у него спрашиваю: «Вам обидно?» — а он говорит, что, дескать, дело не в обиде, а в принципе. Есть профессии, в которых обиды через себя пропускать никак нельзя, потому что тогда очень быстро или сопьешься, или умом тронешься, и журналисты этот список возглавляют, потому что их посылают чаще, чем кого-либо другого. Но вот какая штука — есть те, кто делать такое может, и есть те, кому по штату пока не положено слишком высоко нос задирать. Этот артист из последних, потому его, засранца, надо образцово-показательно проучить, чтобы знал свое место.

— Молодец, — оценила слова Инны Алена. — Умно.

— Дальше слушай. Он за этот вечер обзвонил, наверное, десятка три своих коллег, и ни один не отказался ему помочь. Мало того — некоторые из соратников по цеху, особенно тех, кто занимался «желтыми» новостями, даже обрадовались. Им вечно материала не хватает. Короче, через день репутация молодого и перспективного артиста затрещала по швам так, что мама не горюй. Что только про него разные издания не писали, какие романы и с кем ему только не приписывали, в каких грехах не обвиняли. Через три дня его сняли с ролей сразу в нескольких сериалах, к концу недели вывели из состава труппы театра, разумеется, по собственному желанию, а еще через месяц он уехал куда-то в Марий Эл, потому что в Москве ни один режиссер — что кино, что театральный — дела с ним иметь не хотел. Там ведь тоже все непросто. Ты такого скандального типа сегодня в сериале задействовал, а завтра выяснится, что он в результате в черный список влетел, потому либо надо те же сцены с другим актером переснимать, либо материал на полку ляжет. А деньги-то потрачены, за них с продюсера либо банк, либо инвесторы спросят.

— Люто, — оценил Серега. — Впечатляет.

— Вот именно, — подтвердила Инна. — Очень правильное слово, Рыжий. Меня эта история невероятно впечатлила. Не тем, как быстро и умело несколько человек без большого труда растоптали чью-то карьеру, нет. Не это мне показалось главным. Меня восхитило, какую, оказывается, власть над людскими умами и судьбами имеет слово, особенно если оно сказано умело и вовремя. Оскар Уайльд как-то изрек: «В Америке президент правит четыре года, а журналисты — бессрочно». Мне тогда эта цитата была еще неизвестно, но я и сама до подобного додумалась. И захотела быть такой же, как он и его друзья. Кстати, журналистское братство, вставшее горой за своего собрата, меня тогда очаровало не менее чем власть, которой оно обладает. Но этот прокол мне можно и простить. Молодая была, наивная.

— Нет, выходит, никакого братства? — уточнила Анфиса.

— Все зависит от ситуации, — усмехнулась Инна. — Если проходку на презентацию надо добыть или, к примеру, на какое-то закрытое мероприятие, где припахивает «жареной» темой, попасть — мы все друг другу братья под сакурой в цвету. Ну или сестры. А если какая-нибудь награда, особенно с денежным приложением в виде дополнительного приза досталась не тебе, а кому-то другому — то все бездари, а ты один д’Артаньян. Но это все я поняла сильно позже, а тогда меня все произошедшее так впечатлило, что я для себя решила, кем стану, когда вырасту.

— И стала? — спросило сразу несколько человек.

— Стала, — подтвердила Инна. — Только иллюзии и мечты, как и у большинства живущих на Земле, разбились после на хрен о реальность. Но тому дядьке, имя которого, увы, даже не помню, я все равно очень благодарна. Он, сам того не зная, подарил мне цель, к которой нужно идти, и мотивацию для того, чтобы это делать, несмотря ни на что. И кстати, он единственный из мамочкиных ухажеров, о ее разрыве с которым я после печалилась. А поскольку расставаться мирно с любовниками она не умела, то ни один из моих потенциальных папаш после в поле моего зрения не появлялся. И этот, увы, не исключение. Я потом, когда уже стала взрослой и в университет поступила, пыталась его разыскать, но безуспешно. Изданий в Москве много, журналистов-мужчин тоже пруд пруди. А от воспоминаний к тому времени мало что осталось. Так, мелкие детали — очки в золотой оправе, запонки, еще какие-то мелочи. По ним никого не найдешь.

— Так мать бы спросила, — удивился Вадим. — Она-то, небось, фамилию его знала?

— Само собой, — подтвердила Инна. — Но к тому времени она свалила в Австралию, причем не кенгуру посмотреть, а замуж, и по этой причине полностью стерла из своей памяти все, что с ней было ранее. А если учесть, что мамочка моя относится к той породе людей, которых называют «упертыми»… Короче, даже если бы я умирала на ее глазах, она все равно бы ничегошеньки не сказала. Вот такой человек. Хотя в целом, девчонки, ей можно только позавидовать. Всю жизнь прожила так, как хотела, ни в чем себе не отказывала и в старости ей себя корить не за что. Мы таким похвастаться не можем, потому что, судя по тому, что я услышала, жизнь у большинства не задалась, не было в ней ни денег, ни счастья, ни любви, ни здоровья. Еще и сдохли молодыми!

— Последнее особенно обидно, — всхлипнула Ольга, которая в результате все же, похоже, пришла к выводу, что если она хоть немного не поплачет, то мероприятие состоявшимся признать никто не сможет.

— Да нет, не особенно, — подумав, возразила Инна и потянулась за бумажкой со следующим именем. — Есть вещи подосаднее. Василий, твоя очередь. Эх, жаль, гармошки нет! Ты бы нам еще и спел, а я бы поплясала. Я, кстати, еще и народными танцами занималась!

Василий почему-то смутился, услышав ее слова, после чего довольно сбивчиво начал рассказывать нам о том, как поступал три раза в один и тот же институт, а после наконец поступил, но я его особо не слушал. Я думал о том, насколько совпадают откровения Инны с тем, что она мне про себя раньше рассказывала. С одной стороны, вроде одно с другим бьется, а с другой — не очень-то. У меня и раньше были сомнения на тот счет, что моя напарница не из тех, кто станет с кем-то делиться своей славой, пусть даже и за хорошие деньги, сейчас же они превратились в уверенность.

Значит — соврала. Ладно, тогда, когда это все говорилось, мы еще были друг другу никем. Но сейчас-то все здорово изменилось, она же в первоначальную версию своего прошлого так никаких изменений и не внесла, что не очень правильно. Почему? Не хочет признаваться в том, что изначально в уши мне насвистела? Или на то есть какие-то другие причины.

Да и в рассказе ее присутствуют явно не сильно реалистичные моменты. Например то, что она того дядьку так и не отыскала. Ну да, пишущей братии в столице пруд пруди, это факт. Но чтобы с ее упорством и хваткой не найти человека своего круга, пусть даже и в большом городе? Не верю.

Но поскольку это разночтение на нашем нынешнем бытии никак не скажется, то и ладно. Будем считать, что не захотела, вот и не сказала. Может, она его нашла, а кумир ее детства взял и под юбку к дочери бывшей любовницы полез. Или, к примеру, спился, превратившись в ходячую развалину. Кому понравится такое крушение детских идеалов?

После еще выступали Алена и Кира, причем и та и другая явно пошли моим путем, выдав по любопытной истории, которые при всей их занятности явно на откровения не тянули. Георгий, к моему великому удивлению, отчего-то отказался от участия в нашей забаве, при этом густо покраснев.

Ну а после, когда в бескозырке не осталось ни одной бумажки, бармен громко объявил:

— Все, ребята! По причине позднего времени заведение закрывается! Спасибо, что пришли!

— И вам спасибо! — сползла с табурета совсем уж окосевшая Зоя. — Дай я тебя поцелую, сладенький!

— Ни к чему это! — явно перепугался Макс. — «Спасибо» достаточно!

— Как скажешь, — икнув, согласилась девушка. — Володька, веди меня в номер. И если по дороге не уронишь, то получишь кое-какую награду! Но какую — скажу только там!

— Я бы на его месте уронил, — констатировал Серега. — Ален, пошли уже. Чего-то спать охота.

— Погоди, — встала с кресла его напарница. — Женька! От всех нас лови благодарочку! Ты — молодец. На самом деле было здорово!

Наверное, впервые за все время вся наша компания что-то сделала на самом деле дружно и от души. И пусть это были всего лишь хлопки в ладоши, но лиха беда начало.

Мы с Инной уходили из бара последними, поскольку она каким-то образом умудрилась выпросить себе еще одну чашку кофе.

— Спасибо, — поблагодарила моя спутница Макса, опустошив чашку. — Прямо праздник какой-то!

— Всегда к вашим услугам, — дежурно ответил он и рявкнул: — Ну ты там скоро?

— Да иду, — отозвалась его коллега, находящаяся в каморке, расположенной за баром.

— Пока, — сказал я бармену, и мы направились к выходу.

— Марин! — снова гаркнул тот, и вот тут моя напарница меня удивила. Услышав имя, которое назвал Макс, она, как мне показалось, на автомате развернулась и спросила у него:

— Чего?