Глава 17. Материнство и женщина

Распахиваю дверь кухни и замираю.

Не показалось…

Платон — самый настоящий! — сидит перед тарелкой винегрета. К салату мама добавила куриные битки и сырную нарезку. В крохотных, будто наперстки, рюмках разлита багровая вишневая наливка.

Платон при виде меня аж в лице меняется.

Его цепкие зеленые глаза бесцеремонно проходятся по моим голым ногам и коротким шортам, выжигают дыру на плече, с которого сползла лямка.

Но только, когда его взгляд все-таки добирается до моего лица, Платон, не глядя на рюмку, опрокидывает в себя алкоголь опытным размашистым движением.

— Вот! А говорил, не пьешь, — хвалит его моя мама. — Ты закусывай, а то наливочка настоялась, крепкая вышла.

Что с ним такое?

Очки, доходит до меня. Ни разу после моего возвращения он не видел меня в очках.

Не глядя и спросонья, я схватила их с прикроватной тумбы, ведь линзы я сняла перед тем, как отправилась спать.

Я прекрасно знаю, что очки мне не идут, еще и поэтому записалась на коррекцию зрения.

Хотя оправа у этой пары куда современней и красивее, чем у тех, что я носила в восемнадцать. Тогда мне казалось, что черепаховая оправа дедушкиных очков — это стильно и не так, как у всех.

Только спустя года два, выбрав в оптике легкую, прозрачную, почти невесомую оправу, я поняла, как же сильно уродовала собственное лицо до этого.

— А вот и моя доченька. Мы тебя разбудили? Прости… — извиняющимся голосом тянет мама. — Ну, что ж, лехаим!...

Моя непьющая мама тоже опрокидывает в себя рюмку наливки. Шумно втягивая в себя воздух, кашляет, а по кухне разливается густой аромат перебродившей вишни.

Она тянется к третьей рюмке, колеблется, но потом говорит себе под нос:

— Нет, пожалуй, слишком крепкая для ребенка…  — и добавляет уже громче. — Садись, Лея. Садись. Все равно речь как раз о тебе…

Затем, даже не закусив, мама торопливо разливает наливку по новой.

Платон смотрит куда угодно, только не на меня, когда я занимаю свободный стул напротив него.

Ничего не понимаю, он приехал, чтобы поговорить с моей мамой? Обо мне?!

И что же он ей такого сказал, что она теперь глушит спирт, как заправская алкоголичка?

Платон в это время крайне заинтересовано считает кубики моркови в своем винегрете, поэтому ничего лучше не придумав, просто пинаю его ногой под столом.

И тогда он все-таки поднимает свой взгляд.

От этого взгляда на нашей кухне будто сгорает весь кислород.

Он смотрит на меня так, как смотрел только в отеле, когда на мне из одежды оставался только лифчик. Сейчас, как и тогда, его глаза стали почти черными из-за расширившихся зрачков.

Я будто снова оказываюсь там, на коленях на жестком гостиничном паласе, пока Платон сдирает с себя презерватив, потом очерчивает большим пальцем мои губы и велит в последний раз открыть рот.

— Я все знаю, Лея, — произносит глухо мама. — Платон мне все рассказал.

Что? Как это «все рассказал»?

Вот прямо взял и все-все-все рассказал?!

— Лея, твоя мама знает, что ты была в клубе вместе со мной, — встревает Платон, гипнотизируя меня, как кобра обреченного кролика. — Я рассказал, что сначала мы съездили к врачу, но потом тебе кто-то позвонил, и ты от меня сбежала. Не сразу, но я все-таки тебя нашел. Так что теперь твоя мама знает, что это я втолкнул тебя в ту уборную, потому что не мог оставить в ночном клубе в таком состоянии.

— В таком состоянии? — повторяю за ним эхом.

— Ты много выпила, Лея. Я рассказал правду о том, что события в туалете развивались далеко не так романтично, как могло показаться со стороны какой-то твоей однокласснице. Я просто держал твои волосы, пока тебя выворачивало наизнанку.

Вот, значит, как все было? Сверлю его глазами.

И зачем же тебе, интересно, понадобилось приезжать среди ночи, если исповедоваться ты все равно не собирался?

— Ты нужна Юле, — отвечает на мои мысли Платон. — А Сара Львовна была твердо намерена держать тебя взаперти.

— Ой, какая я тебе Сара Львовна, Платон… Давай пей, раз начал.

На этот раз они чокаются.

Даже Платон после наливки кривится, а мою маму так и вовсе передергивает. Но своей цели она не изменяет — наполняет рюмки в третий раз.

— Спасибо, что заботишься о моей Лее, как о родной дочери…

После крепкого алкоголя мамин голос становится хриплым и низким, а я перевожу укоризненный взгляд на Платона.

Давай, снова пинаю его ногу под столом, расскажи настоящую правду, а не ту полуправду, которая тебе удобна.

Но Платон только бросает на меня короткий взгляд исподлобья.

— Надо мне ее замуж выдавать, Платон… — вздыхает мама, словно позабыв, что я вообще рядом сижу. — Пропадает девка… Запудрил ей этот мужик мозги, а она и рада… Я тебя очень прошу, пригляди за ней, Платон. Мне надо в Омск, к родным мужа съездить. Я уж думала отменять поездку, потому что оставить Лею одну не могу. Яков скоро на свои репетиции вернется, а лететь со мной в Омск Лея отказалась еще в Израиле. Билета для нее сейчас вообще не сыскать…

— Не волнуйся, Сара. Я глаз с нее не спущу, — обещает Платон.

— И как же вы этого добьетесь, интересно? — не выдерживаю я. — Вам же работать надо, Платон Сергеевич. Или будете все время около меня сидеть?

Специально выкаю.

И он это тоже знает.

— Ох, надавать бы тебе по заднице, Лея, да поздно. Что выросло, то выросло… — вздыхает моя мама.

Платон только обворожительно улыбается. Насчет моей задницы у него имеется свое мнение.

— Кстати, мама. Раз уж ты оставляешь меня с Платоном Сергеевичем, — вижу, как у него от имени-отчества сразу играют желваки на лице, — ему не помешал бы визит к хорошему кардиологу. Все-таки возраст, а с сердцем шутки плохи. У тебя не осталось знакомых врачей в Питере?

Веселье с лица Платона как ветром сдуло.

— Но вы же были у врача, и Платон сказал, что все хорошо и переживать не о чем, — удивляется мама.

— Понимаешь, у меня большие сомнения о компетентности того врача. Мы обратились к нему, потому что других на смене не было. А Платону Сергеевичу не помешала бы комплексная проверка всего организма. Вдруг какие-то части тела у него работают не так хорошо как раньше?…

Платон с такой силой сжимает рюмку, что хрусталь того и гляди треснет. Мама трактует этот жест по своему и тоже подхватывает рюмку, чокается.

— Какая хорошая все-таки наливка! — восторгается она. — Не зря столько стояла. Значит, мы с тобой договорились, Платон?

— Езжай с легкой душой, — кивает Платон. — За дочь можешь не беспокоиться. Только я Лею должен забрать прямо сейчас.

— Зачем же сейчас? — нервно отзываюсь я. — Полпервого ночи на часах, куда спешить? Да и мама только послезавтра улетает.

Не готова я после этого разговора наедине с ним оставаться. Задница начинает зудеть только от его взгляда.

— А ты думала, я зачем приехал? — так вежливо, что аж тошно продолжает Платон. — Юле твоя помощь нужна. Сейчас.

— Я тогда как соберусь, сразу на такси к вам и приеду. А вы езжайте домой, Платон С-с-сергеевич, вам же вставать наверное рано…

— Может, и рано, — елейно соглашается Платон, — но я тебя подожду. Вдруг ты опять в клуб улизнешь по-тихому. Да и ночь на дворе.

— А как же вы за руль сядете, Платон Сергеевич, если выпили? — голосом добренькой Настеньки из русской сказки говорю я. — Сами меня оберегать обещали, а теперь риску подвергаете!  

— И правда, Платон, — соглашается мама. — Что у тебя такого дома случилось, что надо мчаться как на пожар? Переночуй у нас, завтра, как протрезвеешь, вместе и поедете.

— Нет, — уже без всяких шуток отвечает Платон. — До утра Юля не дотерпит. Все только хуже станет. Кажется, там с молоком что-то… Кормлениями этими… Я не очень в этом разбираюсь, Сара.

— А я тоже не разбираюсь! — встреваю. — Может, вам лучше консультанта вызвать?

— Это ты-то? — смеется мама, а я чувствую, как заливаюсь краской.

Не надо, мама. Только не выдавай меня!

Но вишневая наливка делает свое дело.

— Помню, когда Лее было шестнадцать, — сообщает мама Платону, — я застала ее за чтением «Материнство и женщина». 

Платон натянуто улыбается и переставляет пустую рюмку с места на место.

Мама тут же наливает ему еще и продолжает:

— Боже, что со мной творилось! Я-то решила, что все. Скоро мне с внуками нянчится. Но оказалось нет, Лея просто решила «просветиться». А как, говорит, я буду растить своих детей, если не знаю, как правильно их кормить и что происходит с телом во время беременности?

Платон опрокидывает в себя наливку, кажется, не чувствуя даже ее вкуса. На этот раз ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Очень она хотела замуж… — продолжает мама, а я чувствую, что у меня теперь не только щеки, но шея и вся грудь горят, как от ожога. — Только к замужеству и готовилась… Представляешь, рецепты выписывала в специальную тетрадку, чтобы мужа кормить! Про грудное вскармливание тоже все изучила вдоль и поперек… Но все пошло не так. Встретила не того мужчину и все, как подменили. Теперь она собирается в армию. Да, Лея? Не передумала еще?

— Не передумала, — отвечаю, глядя на маму.

На Платона смотреть не могу.

Слава богу, не догадывается, что все эти рецепты я для него в тетрадку и переписывала. И книги читала, чтобы знать, как наших с ним детей рожать, кормить и воспитывать.

Дура была, что поделать.

Платон в воцарившейся тишине опрокидывает в себя еще вишневки, потом поднимается. Удивительно, но он даже твердо стоит на ногах. Я бы, наверное, рухнула сразу после первой.

— Спасибо этому дому, поедем к другому, — отрывисто говорит он. — Лея, чтобы через пять минут, была внизу, ясно? Я на улице пока подожду. За руль не сяду, Сара, не волнуйся. Такси вызову, а машину потом заберу.

Платон быстро набрасывает пальто и выходит, а мама, подперев кулаком подбородок, смотрит на меня.

— Что ж ты такая, бедовая, у меня, а Лея?

Если бы я знала, мама…

— Иди, собирайся. Подруге помочь надо, но, ради бога, не натвори ошибок, о которых потом пожалеешь… Ладно?

* * *

В машине Платон голосом бесчувственного навигатора называет адрес водителю.

Я сижу рядом, ни жива, ни мертва. Вжимаюсь всем телом в дверцу, чтобы не дай бог даже случайно, если машину занесет, не коснуться.

Но поездка проходит штатно. И это даже странно.

Платон отрешенно смотрит в окно, будто едет в машине сам. Не говоря ни слова, оплачивает поездку, когда мы добираемся до его дома. Открывает для меня дверь парадного, пропускает в лифт.

Только пока электронное табло отсчитывает этажи, до меня доходит, что же с ним такое произошло.

Платон уверился, что мое сердце давно и прочно отдано какому-то мужику. Все эти любовно выписанные рецепты сработали лучше всяких аргументов, насколько сильно и давно я повернута на том, о ком никому из моих близких неизвестно.

Платон обещал держаться от меня в стороне, вот он и держится. Не замечает, хоть я и рядом. Смотрит мимо, хотя я, осмелев, смотрю прямо на него.

И он даже не собирается наказывать за мое выканье.

Моя ложь, которую я выдумала во спасение, теперь со всей силы бьет по моему хрупкому сердцу, как мухобойка надоедливое насекомое. Придумала себе вымышленного мужика? Побоялась Платону признаться? Теперь расхлебывай!

Если бы мне такое про Платона рассказали, я бы тоже уверилась в его внеземной любви до гроба и что в его сердце нет для меня места.

И выбора у меня нет — если хочу, чтобы было по-другому, путь один.

Только признаваться ему в любви.

Рассказать ему правду, что это я к его вкусам присматривалась и рецепты все тоже для него записывала. И что даже не помню времени, когда бы я о нем не мечтала. Иногда кажется, что никогда такого и не было. И в моем сердце всегда был только он.

Я десятки раз фантазировала, как выйду за него замуж. Как отвечу «да», и как вместе с Юлей пойду примерять белое платье, теперь уже для себя. Я даже сайты со свадебными платьями смотрела. Просто для того, чтобы быть в курсе текущих тенденций.

Мечтала о том, сколько у нас будет детей и подбирала им имена. Подходящие имена, кстати, записаны в той же тетради, сразу после рецептов.

Повзрослев, я мечтала о его поцелуях, страстном шепоте и многом всяком другом.

Но, черт бы меня побрал, я ни разу не думала о том, как же Платон вообще должен узнать о моих чувствах?

Я никогда не думала, как именно это будет. Зато детально придумывала, что будет после. 

Как он рухнет передо мной на колени, предложит руку и сердце. Потом будет незабываемый секс, пышная свадьба, опять секс и вот тебе куча детей, о которых ты столько мечтала… В каком блокнотике их имена, говоришь?

Похоже, все эти годы я всерьез считала, что он просто должен… 

Взять и догадаться.

И только теперь, когда живой, настоящий Платон с собственными мыслями, идеями и поступками, которые я не могу даже предсказать, стоит в другом углу лифта, я четко понимаю — своей ложью я капитально запудрила мозги не только всем близким, но и самой себе.

Вот так взять и догадаться о чем-то, что напрочь выбивается из его версии Вселенной, живой человек просто не может. Да и никогда это так не работало. О своих чувствах надо говорить ртом. Платон говорил мне об этом еще в отеле, когда я должна была подтвердить свое согласие. Не кивками и взглядом.

Словами.

Лифт добирается до квартиры Дмитриевых.

Я выхожу, успокаивая себя тем, что сегодня не самый подходящий вечер и место для таких признаний. Платон к тому же пил, хотя внешне и держится молодцом. Но вишневка коварна. Догнать может и дома.

Квартира встречает нас тишиной и полумраком. На кухне горит только подсветка шкафчиков, а приглядевшись, замечаю свет в самой дальней комнате — тренировочном зале. Не знаю, если имеет смысл называть его так и дальше, ведь сейчас он превратился в детскую. Или склад игрушек.

— Юля тоже знает. Про клуб, — низким шепотом говорит мне Платон. — Она обиделась.

Сжимаю кулаки.

— Еще бы она не обиделась, — горячо шепчу в ответ. — Она так танцевать хотела! Ей так сильно нужно было развеяться! Это не я вообще в клуб хотела, а она! А вы меня танцевать потащили!

— Еще скажи, что напоил тебя тоже я!

— Я из-за вас Юле тогда соврала и сейчас тоже врать буду!

Платон дергается всем телом, по плечу до руки пробегает будто судорога.

Я замираю, но ему удается обуздать свою ярость.

И теперь не последнюю роль в этом играют слова моей мамы о моих детских выходках. «Материнство и женщина», надо же…

— Юля там, — только и говорит он и идет на кухню.

Дверцы на одном шкафчике нет, она теперь стоит прислоненной к гарнитуру. Платон принимается хлопать уцелевшими дверцами, явно в поисках чайника. В целости кухня после такого обращения вряд ли останется.

Делаю глубокий вдох и резкий выдох, глядя на него, а потом направляюсь по темному коридору к самой дальней комнате.

Еще в коридоре различаю тихое хныканье и Юлино бормотание. Решаю, что стучать не обязательно и сразу аккуратно приоткрываю дверь.

Юля сидит на полу, прислонившись к стене, и с закрытыми глазами укачивает сына. Егор кривится, хнычет, крутит головой из стороны в сторону и чмокает губами.

— Юль…

Она с трудом открывает глаза.

У нее опухшие веки и очень красные глаза. Значит, дело и правда было в разы хуже, раз Платон помчался за мной среди ночи.

— Не пытайся, Лея, — обиженно говорит она.

Сглатываю.

— Прости меня, пожалуйста. Я не хотела ехать без тебя…

— Ага! Как же. Не верю, что ты вообще вспомнила обо мне, когда он тебя в клуб поманил.

Платон говорил моей маме, что мне «кто-то позвонил», вспоминаю я. Вот почему он так специально и медленно озвучивал свою версию произошедшего. Чтобы я узнала, что известно Юле о прошлой ночи.

— Можно я сяду рядом?

Егор слышит мамин голос и начинает громче хныкать. Он тянет ее одежду на груди, выгибается, а Юля, стискивает зубы, и принимается его качать еще быстрее.

— Младенцев нельзя качать так сильно, Лю… У них слабый вестибулярный аппарат.

— Много ты о младенцах знаешь! — срывается Юля.

Как и Платон, она может быть очень вспыльчивой. Но сейчас она измотана, уставшая и несчастная. Я пропускаю ее слова мимо ушей.

— Давай я сяду рядом, и ты отдашь Егора мне?

— Не выйдет… Будет орать только громче. Мы с Костей уже пробовали.

— У него нет выбора, Юль. Ты ведь его все равно не кормишь. А он чувствует, что грудь рядом. Молоко чувствует…

— Нет его, этого молока! Как он может его чувствовать, если нет ничего! Даже сына выкормить не смогла, мясная я корова-а-а-а-а…

Уже не спрашивая разрешения, иду сразу к ней и обнимаю за шею. Юля плачет навзрыд. Разбуженный Егор тоже.

— Нет мясных и молочных женщин, Юль. Это все к коровам применимо, а к женщинам нет.

Глажу ее по волосам, пока ее плечи трясутся от плача.

— Просто ты, похоже, паузы между кормлениями делала… На репетиции ведь ездила, да? — озаряет меня догадка. — Мне сказала, что еще думаешь, но сама уже тренируешься?

Утирает слезы одной рукой и кивает.

— Не могу я без танца, не могу… И сына хочу здоровым вырастить, и танцевать хочу. А разорваться не могу! Костя во всем мне помогает, я ему молоко сцеживала, оставляла, сама уезжала, и все было прекрасно! Но потом как выключили, нет молока и хоть стреляйся. Он голодный, ничего другого не хочет, а грудь у меня пуста-а-а-а-ая!

— Голодный ребенок будет есть, Юль. А если от другой еды отказывается, значит, молоко у тебя есть, просто не так много. Тут два варианта. Либо ты сократила кормления, а ты их действительно сократила, и количество молока уменьшилось, но оно вернется, если ты увеличишь число кормлений. А еще, может быть, что сейчас у Егора период активного роста, и ему просто больше молока надо, чем раньше, вот он и готов грудь часами мусолить.

— Но я же не могу с ним часами вот так сидеть… У меня соски болят, Лея… Я спать хочу, есть, жить в конце концов! А кормить во сне я так и не научилась.

— Тебе еще и силы для тренировок нужны. А откуда их брать, если ты нормально не спишь?

— Да… Я устала, Лея. Очень устала. Мы почти не спим. Закончились колики, начались зубы. Костя помогает, но ему днем тоже надо работать. Ему и так начальник дал послабление и позволил работать из дома.

— А где он работает?

— В отделе безопасности в сети отелей Марка Бестужева. Видела, наверное, билборды по городу? Они сейчас на волне. А еще ты… С этим клубом, — Юля шмыгает носом и смотрит обиженно. — Он тебе позвонил, да? Поэтому ты полетела к нему и обо всем забыла?

Виновато развожу руками. Врать не хочу, но и о том, что это ее отец меня в клуб потащил, а по дороге без нижнего белья оставил, сказать тоже не могу.

— И как? Прояснилось хоть что-то?

Смягчившись от моих слов, что младенцы терзают грудь не из-за нехватки молока, Юля все-таки задирает майку и дает сыну грудь.

Я понимаю, что ей сейчас интересно и хочется поговорить, но со своей позицией ей бы пора определиться — либо кормит, либо нет. Но об этом я скажу ей после.

Осмелев, сажусь рядом, подперев спиной стену. Юля уже не спорит.

— Ничего нового, — тяжело вздыхаю. — Он меня не любит и вместе со мной не будет.

— А ты? По-прежнему любишь его?

— Еще сильнее, чем раньше, — неожиданно для самой себя произношу. — Как увидела, так голову и потеряла. Не могу я его из головы выбросить, Юль. Хотела бы, да не могу.

— Тогда, может, останешься в России? — говорит Юля с надеждой. — Может, если будешь с ним чаще встречаться, он и не устоит? Ты себя бы видела, Лея! Ты же бомба! Я хоть и по видеосвязи тебя видела, но только вживую я поняла, насколько ты изменилась. Ну не может живой мужик перед тобой устоять!

— Он и не смог… — тяжело вздыхаю.

— В смысле?! — выпрямляется Юля. — Так ты еще не все мне рассказала? А ну выкладывай! Тоже мне, подруга, называется! У вас что-то было?

Киваю. Лицо опять горит. Рассказывать подробности Юле про ее отца я не могу, хотя она и жаждет их услышать.

— Было один раз… Случайно.

— Сейчас, когда ты только прилетела?! Так ты не у зубного была? И не из-за него у тебя челюсть болела? — Юля слишком быстро складывает два плюс два. — Ну ты даешь, Лея! Слушай, я думала уговорить тебя бросить его, но раз он все-таки не устоял, то это хороший знак.

— Думаешь?

— Конечно! Вот только у него же есть жена?...

— Он развелся, — к черту эту кривую ложь. — Успел развестись, пока я была в Израиле.

В конце концов, пока я служила последние месяцы, Платон с Оксаной тоже разошелся. Тут все сходится.

— Еще и развелся?! Так это же праздник какой-то! Лея! Ты должна сделать все, чтобы снова затащить его в постель!

— Юля! Ты что такое говоришь?!

— А что? — смеется она. — Я уже взрослая, все про это знаю! Нет, серьезно. Я с Костей говорила… Ты прости, конечно, но я его мнение, как мужчины хотела узнать. Не папу же мне спрашивать, верно?

Да уж, спасибо, что не у Платона пошла спрашивать.

— И вот Костя мне сказал, что мужчина влюбляется… Ну сначала не сердцем, — хмыкает она. — Такие уж они, примитивные наши. При этом мужик может вслух что угодно говорить! И что отношения ему не нужны, и что это все несерьезно, но если под юбку к одной и той же лезет, то все с ним понятно!

В ответ только ошарашенно моргаю. Кто подменил мою Юлю?

— Поэтому, Лея. Слушай меня внимательно, — принимается учить меня жизни эта девочка. — Не принимай скоропалительных решений! Ты всегда успеешь отправиться в свою армию. Но раз уж он развелся и у вас с ним что-то было… Наплюй на все, что он может говорить, и просто постарайся снова очутиться в его постели. И желательно не один раз. Сможешь?

— Я… Не знаю, что сказать, Лю.

— Если тебе не понравилось, а ему гордиться ТАМ особо нечем, — выделяет голосом Юля, — то, конечно, не надо и стараться. Но судя по твоему смущению, все было очень даже ничего? И тебе понравилось?

Энергично киваю.

— Тогда ты знаешь, что делать. И я тебе даже в чем-то завидую. Ведь уговорить мужчину заняться сексом куда проще, чем приучить ребенка есть из бутылочки!…