Глава 19. Завязать с ГВ
— Ого, сколько книг, — слышу голос Кости. — Как будто сдаешь экзамен по материнству.
Он ставит передо мной чашку кофе и садится напротив.
Та самая «Материнство и женщина», благополучно найденная дома, сейчас лежит тут, на столе, рядом с книгой доктора Спока и доктора Комаровского. На планшете стоит на паузе видео по теме, а телефон заряжается после полуторачасового разговора с консультантом по грудному вскармливанию.
У меня голова просто пухнет от информации, которую надо переварить и осознать в такое сжатое время. Одно дело в детстве мечтать о будущих идеальных и не орущих детях, и совсем другое пытаться разобраться в лавине противоречивой информации, пока рядом орет от голода младенец, жизнь которого целиком зависит от тебя.
Костя делает глоток кофе и с любовью во взгляде смотрит на сына.
Егор спит рядом, в люльке от коляски. Я как занесла его после прогулки домой, так он и досыпает свое. Только с расстегнутым комбинезоном и без шапочки.
В квартире стоит блаженная тишина, которая, к сожалению, продлится недолго.
Замечаю, что сегодня у Кости особенно несчастный и сонный вид.
Если в нашу первую встречу я собиралась присматриваться к нему, чтобы удостовериться, что он не погубит мою подругу, теперь мне хочется надавать по первое число именно Юле за то, что она, похоже, недостаточно ценит мужа.
В балетном зале Юля призналась, что почти месяц появляется дома только вечером, примерно за полчаса до того, как возвращается Платон. Поэтому альфа-самец рода Дмитриевых даже не в курсе, что происходит у него под носом.
В голове не укладывается, как Костя умудряется совмещать при таком графике все свои обязательства: работу, заботу о сыне и трехразовое питание на всю семью Дмитриевых.
Какой двадцатилетний парень подписался бы на такое?
— Ты сегодня вообще спал?
Костя отмахивается и делает глоток кофе.
— Надо было поспать, пока мы с Егором гуляли.
— Так ведь разгар дня, как спать? Я работал…
— А ночью спал?
— Ночью я отвлекал Егора, чтобы он дал поспать Юле. Какие новости? — кивает на мои записи Костя. — Этого ребенка еще можно исправить или пора заводить нового?
Мне нравится, что он до сих пор может шутить над их безвыходной ситуацией. Это хороший знак. На курсе по первой помощи нас учили определять состояние человека, чтобы оказать поддержку после эмоциональной встряски или во время экстренных ситуаций. Костя хоть и в стрессе, но он не готов сдаваться и никого не винит в их положении.
Чего не скажешь обо мне.
Если бы я не помешалась на Платоне, то обязательно почуяла бы неладное. При мне Юля ни разу не кормила сына грудью, зато несколько раз отмахивалась, что днем к ним приходить не надо, они с Костей и так справляются.
Справляются, как же!
В своем таком недолгом материнства Юля уже наломала немало дров… Взять хотя бы грудное вскармливание.
До того, как возвращаться в балет, ей следовало окончательно перевести сына на смесь и не сбивать его с толку внезапно появляющимся грудным молоком. Но сделать этого она не смогла.
Упрямец Егор стойко держал оборону — пока мамы дома не было, он от смесей отказывался. Когда Юля возвращалась домой, она приходила в ужас от того, что за день сын почти ничего не ел. Пыталась давать ему бутылочку, но уставшая и вымотанная истериками и тренировками сдавалась.
Именно этот момент так поразил меня тем вечером в балетном зале. Когда Юля за две секунды переменила мнение и дала Егору грудь.
С таким трудом добытую материнскую грудь Егор, конечно, отпускать не желал. Еще и потому, что этого требовал инстинкт — если молока мало, надо сделать так, чтобы его стало много. А добиться этого младенец может только постоянным стимулированием, проще говоря, повиснуть на матери так, что не оторвешь.
Вот Егор и висел.
Подозреваю, что только благодаря упорству сына, у Юли вообще оставалось молоко. Ведь кормления она сократила резко, а возможности увеличить частоту прикладываний не было.
После того, как Юля уезжала, начиналась смена Кости.
Сначала Юля оставляла сцеженное молоко, когда оно у нее еще было. Но после ночных бдений Егора, молока в груди больше не было, поэтому днем Костя снова пытался кормить сына смесью.
Юля пробовала даже вводить прикорм. Именно так в его рацион плотно вошли бублики да печенья, которые, по уму, давать было тоже рано, но отбирать их у него теперь не решался даже Костя. Но человеческую еду, даже пюрированную, Егору есть еще рано.
В итоге мать и дитя оказались в порочном круге, в котором одна не могла придерживаться своего решения до конца, второй — получал желаемое после нескольких часов истерики. А третий просто тянул на себе все остальное.
Егор уже выучил ритуал. Если хорошенько покричать, то непривычная еда и резиновая соска исчезнут, а появится родная и теплая грудь.
Все это я и объясняю Косте, а еще озвучиваю выводы, к которым пришла.
Они однозначные — с грудным кормлением надо заканчивать.
Костя бледнеет.
Легко представить, какой по силе будет истерика нашего спящего ангелочка, если грудь он так и не получит.
— Но как завязывать? — шепчет он. — Юля первая сдастся. Она не выдерживает его плач…
— Знаю, поэтому Юле придется уехать. Ненадолго, всего на пару дней. Это один из гарантированных методов. Тогда Егор не будет чувствовать ее рядом. Понимаешь, он не может не начать есть. Тысячи детей растут на сухих молочных смесях, в этом нет ничего страшного. Просто у него закрепилась привычка, а мы сейчас должны разорвать связь между истерикой и появлением молока.
— Уезжать обязательно?
— Консультант сказала, что да. Пока Юля будет рядом с сыном, мы ничего не добьемся.
Костя кивает.
— И на это время, ты останешься у нас?
По уму, чтобы помочь Косте, мне нужно переехать к Дмитриевым. Но я не могу. Не могу снова остаться у них на ночь.
Не могу видеть Платона дольше нескольких минут. Не хочу позволять сандаловому аромату наполнять мои легкие так, чтобы потом, всю дорогу до дома, пытаться отдышаться.
Последние два дня я Платона почти не вижу, и меня это устраивает. Когда он возвращается домой, я уже в дверях. Я убегаю, едва ли не на задержке дыхания, сопротивляясь древесным ноткам всем своим благоразумием.
Остаться же на ночь — значит, лишний раз испытать себя на прочность. А стойкости во мне не осталось. Стоит Платону задержать на мне свой взгляд дольше обычного, и мое самообладание испарится как лужа на раскаленном асфальте. Слава богу, Платон тоже решил игнорировать меня.
Мотаю головой и отвожу взгляд на исписанные листы, лишь бы не смотреть на Костю.
— Нет, нет. Оставаться у вас я не смогу… Тем более, мама в Омск улетела, и Яков там один. Я буду приезжать рано утром, как сейчас, а вечером уезжать домой.
Мой брат прекрасно прожил один несколько лет в России, и Костя это знает.
— А может, передумаешь и останешься?…
Можно было бы решить, что он ко мне подкатывает, но это не так. Ночные истерики — его личный кошмар, оставаться один на один с орущим ультразвуком ангелочком, которому ты никак помочь не можешь, потому что груди и молока у тебя нет, то еще испытание для мужчины.
— Нет, Кость, не останусь. Не переживай, ты справишься. Уверена, хватит одной, максимум двух ночей, и Егор быстро поймет, что истерикой он ничего не добьется…
Вижу, как он, задумавшись, опрокидывает в себя чашку, но кофе он уже выпил. Чашка пустая. Костя полностью погружен в безрадостные мысли.
— Ох, уж этот Платон... — выдыхает он.
— В смысле?
Костя вздрагивает от неожиданности. Судя по ошалевшему виду, он проболтался.
Платон что-то рассказал Косте? У него настолько хорошие отношения с зятем, чтобы девок обсуждать?...
А потом меня, как молнией прошивает. Ну конечно!
Мой пароль от фэйсбука.
Ведь Костя взломал мой фэйсбук, чтобы говорить с Юлей, обходя запреты Платона. Хакер он отменный, соцсети для него плевое дело.
А паролем у меня было: «Platon4ever». Платон навсегда.
Сложно найти разумное объяснение такому странному сочетанию! Еще тогда, полтора года назад, Костя все понял. И все это время только находил подтверждение своих догадок…
Я вдруг понимаю, что не знаю, что говорить. Костя первый и пока единственный человек, кто знает о моих чувствах.
Костя трет лоб, запуская пальцы в волосы, и говорит с тяжелым вздохом:
— Лея, слушай, я ступил… Не выспался и ляпнул первое, что пришло в голову… Я знаю только твой пароль. Больше мне ничего неизвестно, правда! Прости, кстати, еще раз. Я уже извинялся, но лучше повторюсь.
— Проехали, — отзываюсь хрипло.
— Хорошо, — горячо соглашается Костя. — Как скажешь… А что у вас там с Платоном сейчас происходит меня совершенно не касается!… И ради бога, ничего мне не рассказывай!
Тогда ему придется соврать Юле, если она начнет задавать вопросы. А врать жене Костя зарекся, теперь ложь удел ее лучшей подруги.
— Просто... мне дико страшно, Лея, — продолжает Костя. — Я обещал себе, что стану образцовым отцом, но черт!… Меня вгоняет в ужас перспектива остаться с сыном один на один, ночью, без Юли! Мы никогда не могли унять его ночных истерик, никогда! Только грудь работала. А сейчас ты говоришь, что она должна уехать… Черт, он же будет орать до хрипоты!...
Не сговариваясь, смотрим на Егора. Но малыш не отреагировал на громкий голос отца.
— Костя, уверена, ты справишься, — отзываюсь шепотом. — В семь утра я буду тут, на подхвате. Егор не должен и дальше добиваться своего истериками. Он ведь упрямый, как и все Дмитриевы! Если ему что взбредет в голову, он…
Костя снова пытается сделать глоток из пустой чашки, а взгляд становится стеклянным.
Я мигом напрягаюсь. Поразительный парень, все эмоции как на ладони! Правильно делает, что не врет.
— А теперь что такое, Костя?
— Лея, ты хороший человек и меня совершенно не волнует, что у вас с Платоном происходит…
— Это ты уже говорил, — замечаю. — И ничего не происходит. Вообще ничего, Костя!
— Хорошо, — снова кивает он. — Ты главное мне ничего не рассказывай. Так вот возвращаясь к Дмитриевым… Хочу тебя предупредить в благодарность за все, что ты для нас делаешь. Ко мне вчера опять подходил Платон. Насчет тебя.
А вот это уже плохо.
— Я, конечно, ему отказал, но он этой идеей очень загорелся. А ты сама сказала, какие они упрямые, эти Дмитриевы, если им в голову что взбредет… Для меня не проблема снова вскрыть твой ящик, фэйсбук или любой мессенджер… Но, Лея, клянусь, я этого делать не буду! Просто считаю, что ты должна знать об этом. Платон может другого хакера найти.
Сглатываю.
Надо срочно добраться до фэйсбука и поменять новый пароль. Теперь там стоит дата рождения Платона. Я неисправима!
Рука сама тянется к телефону, но под тяжелым взглядом Кости я замираю.
— Ой, пусть взламывает, — легкомысленно отзываюсь. — У меня там ничего интересного нет…
Ну разве что закрытый альбом с фотографиями Платона!
— Хорошо, — в очередной раз соглашается со мной Костя.
В альбоме, конечно, никаких откровенных фото нет, да и откуда бы они у меня взялись, но если Платон узнает об этом, для определенных выводов ему хватит. Какая нормальная девушка станет сохранять фотографии отца подруги?!…
— В общем, ночевать я у вас не буду, — зачем-то говорю еще раз вслух. — И вообще лучше пойду.
Мне предстоит долгая ночь за уничтожением всех улик. И почему я не сделала этого раньше?
Слышу, как щелкает замок, и в квартиру все еще одетая влетает Юля. На ходу сбрасывает пуховик, бросается к Косте, потом ко мне, и последним ее встречает Егор.
Громким, как сирена воздушной обороны, криком.
Наша песня хороша — начинай сначала…
Еще полчаса назад я готова была читать Юле морали и нотации, но сейчас, смотрю на ее лучистые счастливые глаза и не могу сказать ни слова. Она порхает по кухне, танцует вместе с сыном на руках и, захлебываясь восторгом, рассказывает о новых па, хореографе, сцене, костюмах и либретто.
Желание накричать на нее в довольно грубой форме мгновенно улетучивается, как будто его и не было. Я вижу перед собой девчонку, которой бы порхать, танцевать и влюбляться. С последним она справилась на отлично. Из них двоих Костя самый ответственный, взрослый и сдержанный. Сложно было найти парня лучше.
Новость о том, что ей придется несколько ночей провести вне дома, Юля воспринимает с энтузиазмом.
Целует Егора в щеки и нос, тот радостно хохочет, как будто и не было тех нескольких часов громогласного ора, когда мы пытались накормить его смесью. Егор знает, что мама рядом, и знает, что скоро ему достанется грудь.
А что будет, когда она не придет?...
Вижу, с какой тревогой на собственную жену и сына взирает Костя. Его терзают те же мысли, что и меня.
Чтобы справиться с нервами, Костя идет на кухню. Достает любимую Юлей дораду, режет кабачки и греет большой тяжелый гриль. Для себя и Платона он добавляет белый рис в рисоварку.
— Только где же я буду спать? — думает вслух Юля. — Ты будешь ночевать у нас, Лея?
— Нет, я буду спать дома.
— Так давай я буду уезжать вместе с тобой! Проведем это время вместе, как раньше! Даешь пижамные вечеринки!
Вижу, как каменеет спина Кости. Он все еще ревнует.
— Не выйдет, Юль. Я ведь с братом живу, у нас мест нет.
А сама выразительно смотрю на Юлю, и она наконец-то кивает. Поняла.
Дверь снова хлопает, и в квартиру входит Платон. Сегодня я не успела улизнуть до встречи с ним.
Быстро со всеми поздоровавшись, Платон размашистым шагом идет к себе. Я изучаю записи, а потом принимаюсь собирать книжки. Раз Платон дома, мне пора уходить. И срочно.
— Ой, а папа же не знает!… Лея, не уходи! — Юля хватает меня за руку. — Пока ты рядом, он хотя бы не будет так громко кричать.
Сомневаюсь.
— Давно пора ему про репетиции рассказать, Юль. Не тяни. Ты же вернулась в балет, а не записалась в вооруженную группировку!
— Ой, мне так страшно, что лучше бы это были наркотики. Я как будто опять должна сказать, что беременна! Знаешь, в последнее время у нас с ним как-то все разладилось. Он меня не слышит, я его не понимаю… Спасибо, что ты рядом. Я тебе все могу рассказать, а ты — мне!
Обнимаю Юлю негнущимися руками, а губы сводит судорогой, настолько неестественной выходит моя улыбка.
Тогда же к нам возвращается Платон. На нем черная футболка и спортивные штаны. На меня он не смотрит. Я тоже стараюсь на него не глазеть, но получается плохо.
— Лея, ты останешься на ужин? — это Костя.
У него на противне три рыбы, а если я останусь — нужна четвертая.
— Нет, не волнуйся, сейчас уйду… Только Юля кое-что скажет отцу.
Платон отрывается от Егора и поднимает взгляд на дочь. Меня он игнорирует, хотя Юля стоит рядом.
— Вот как? — выгибает бровь Платон. — Тебе теперь нужны адвокаты, Юля?
— Вот снова ты начинаешь! Ну зачем, папа? Я ведь еще ничего не сказала!
— Просто не понимаю, почему тебе вдруг понадобилось вступительное слово. Нельзя сразу, что ли, сказать?
Костя хлопает духовкой, чуть громче чем следовало.
— Знаете, что? С меня хватит. Вы двое совершенно разучились разговаривать. Я не знаю, как так вышло, но выносить этого я больше не могу.
Платон и Юля смотрят на него в шоке. А я мысленно аплодирую.
Наконец-то Костя.
Еще не забудь сказать им, что за твои обалденные оладьи они тебе памятник должны при жизни поставить.
— Юля вернулась в балет, Платон. Теперь ей надо завязать с грудным кормлением. Мы с ней честно пытались добиться этого, но не вышло. Теперь мне с этим будет помогать Лея.
— Решил одну неудачную жену другой подменить? — цедит Платон, а Юля прыскает.
— С дуба рухнули? — ахает Костя. — Лея поможет мне с Егором! А Юля должна будет переночевать пару дней где-то еще, пока Егор не начнет есть смесь.
Ядовито-зеленый взгляд останавливается на Юле. Я стою рядом, и чувствую, как она вся сжимается.
— И давно ты тренируешься?
— Две недели, папа.
Ну и зачем врать? Уже месяц прошел. Сказала бы правду.
— Что ж… Спасибо, что сообщила. Сын твой и решение тоже твое, — продолжает Платон, а Юля больно впивается в мою ладонь ногтями.
Ну вот зачем он ее злит? Как будто не понимает, что она не специально! Почему даже не порадовался за то, что вернулась в балет?
Юля жила без матери, ей не у кого учиться, как грудью правильно кормить. Кто должен был ей объяснить, что, как, да почему?! Как Платон может этого не понимать?
— А уезжать тебе обязательно? — продолжает допрос Платон.
Юля смотрит на меня. Я киваю.
— Другого варианта нет. Пока я рядом, Егор будет ко мне тянуться.
— Тогда езжай к бабушке.
Хороший вариант, кстати.
— Нет, не выйдет, я на электричку не успею, — вздыхает Юля. — С этими пробками после репетиции я просто не доберусь до вокзала вовремя. Не знаю, как живут люди в пригороде… Это такие расстояния! Как можно преодолевать их ежедневно! Разве свежий воздух того стоит?
— Прекрасно живут, — говорит он. — Говорил я тебе, что давно надо было на права сдать? Тогда и не было бы никаких проблем с расстояниями. Что там до бабушки ехать? Или вон Костя может тебя отвозить!
— Вот Косте только этого и не хватает! — взрывается Юля. — Давай он еще будет со мной и Егором по пробкам таскаться дважды в день на другой конец города!
Атмосфера снова накаляется.
Какая муха Платона укусила? Почему у него такое лицо? Что Юля сказала такого? Я не узнаю его! Раньше он никогда не говорил в таком тоне с Юлей.
— А на выходных репетиций у тебя нет? — беру ситуацию в свои руки. — Бабушка это отличный вариант. Может, в субботу поедешь?
— А вы справитесь за одну ночь? Мне в воскресенье вечером надо в город вернуться, в понедельник рано утром репетиция…
— Не справимся, — подает голос Костя. — Егор очень упрямый.
Он бросает быстрый взгляд на мрачного Платона и продолжает:
— Давай, Юль, я тебя в пятницу вечером после репетиции сам к бабушке отвезу, как Платон и предлагает. Посидишь с Егором, Лея?
Это значит, что Платон может вернуться домой, пока я буду здесь.
Быстро киваю, выбора у меня нет.
— Тогда договорились. Может, все-таки останешься?
— Нет, нет. Спасибо, Костя. В другой раз.
В коридоре, пока я одеваюсь, Юля горячим шепотом жалуется на отца. Раньше я думала это всего лишь ворчание вечно недовольного подростка, но теперь и сама не понимаю, почему Платон в штыки воспринимает едва ли не каждое сказанное Юлей слово. И ремонт ему не нравится, и то, что прав у нее нет. Почему они перестали слышать друг друга, как раньше?
— Не выдержу я однажды, — в довершении всего Юля шмыгает носом, и я понимаю, что она уже плачет. — И тогда мы ка-а-а-к съедем с Костей! А он останется один! И поделом ему будет.
— Юль, ну не плачь…
— Да как не плачь… Да я же, проклятье, впервые после родов вернулась к репетициям… А он…Поздравил, может? Нет! Только к машине этой зачем-то привязался. Неудивительно, что он с таким характером жены себе не нашел! Как его терпеть? Вот скажи, ты смогла бы?
— Я? Что смогла бы?
— Ну смогла бы выдержать такого отца?
Ах, как дочь. Я-то сразу о роли жены подумала…
— Не знаю, Юль.
— Короче, дело гиблое…Мы быстрее на твоей свадьбе погуляем, чем на его. Как, кстати, дела на фронте соблазнения?
— Никак, Юль, — смеюсь. — Я же с сыном твоим сижу все свободное время.
— Черт! Вот я тебе всю малину порчу.
— Если Лея все еще здесь, то пусть садится за стол, — кричит из кухни Костя. — Хватит шептаться в коридоре!
— Уже ухожу! — кричу Косте.
Обнимаю крепко Юлю и желаю удачи предстоящей ночью. Если она сможет выстоять, то может, никуда ехать и не придется. О чем я ей и напоминаю, а потом выхожу в подъезд.
Юлины слова о том, что как хорошо, что у нас с ней нет друг от друга секретов, звучат у меня в голове, как заевшая пластинка, пока я, окосев от усталости, чищу свой фэйсбук.
Но поспать все равно не удается.
Часа в три ночи Юля, захлебываясь слезами, сообщает, что плач сына режет ее по живому и его совершенно невозможно вытерпеть.
В шесть тридцать утра я уже стою на пороге квартиры, завязывая на шее шарф. От недосыпа и усталости в глаза словно песка насыпали, и как только Костя это выдерживает?
— Уже уходишь? — зевком приветствует меня брат.
Яков вернулся к репетициям. Через полчаса он тоже выйдет из дому и не вернется до поздней ночи. По жесткому режиму балет напоминает мне армию.
— Да, хочу помочь Косте…
С недосыпа действительно можно ляпнуть первое, что приходит в голову. Теперь я понимаю Костю.
Яков презрительно хмыкает:
— Безрукий.
— Не начинай! Костя отличный парень, а Юле…
— Юле надо было предохраняться, — грубо прерывает меня брат. — Тогда не пришлось бы всех на уши ставить. То же мне сложность! Сидеть дома с ребенком!
— Ты б заткнулся, Яков. Ты же понятия не имеешь, о чем говоришь.
— А кто тебе глаза откроет на то, как тебя Дмитриевы используют? С их деньгами можно было семь нянек нанять, но ведь тебя вызвать проще! Бегаешь туда ни свет, ни заря. Дома не бываешь. Или Юля своего драгоценного Костика с неизвестной бабой оставлять боится? А с тобой он еще не развлекался, пока ее дома нет?
От пощечины Яков все-таки заткнулся. Схватился за горящую щеку, глядя на меня злыми глазами.
— Это называется дружба, — отвечаю. — А ты понятия не имеешь, что это такое. Мне Юля говорила о том, как ты грубо себя с ней повел. И теперь вижу, что зря я ей не поверила. Хватит уже ненавидеть ее только за то, что она выбрала не тебя. Впрочем, я даже рада, вряд ли ты смог сделать столько для вашего ребенка, сколько делает Костя!
Яков оскалился, не убирая руки со щеки.
— О да, святой недоумок Костя. Знаешь ли ты, Лея, что ваш святой регулярно бегает налево и даже не гнушается того, что с ним ребенок? Маленький же, верно? Все равно ничего не понимает.
— Что? Ты бредишь, Яков?
— Нет, милая сестренка. Хватит возносить семейство Дмитриевых до небес. Твой дорогой Костя каждую пятницу околачивается возле черного входа на проспекте Мира. Иногда вместе с ребенком, иногда — без. Известно ли тебе, куда он ходит? По твоему лицу вижу, что нет. А я тебе скажу, он либо за старое взялся, либо бабу себе попроще нашел. Он же угонщик, такие люди быстро не меняются. А до Юли ему всегда было как до Луны…