Глава 24. Борьба с самооценкой

С наслаждением потягиваюсь. По телу разливается приятная истома, и я открываю глаза. Комната Платона мне хорошо знакома, но я подскакиваю на месте, когда понимаю, что его самого в постели нет!

Из-за шума в ушах не сразу различаю его тихий голос. Платон никуда не делся, он дома, на кухне. Взгляд падает на экран телефона. Ого, уже одиннадцать! Нифига себе поспала!

На прикроватной тумбе немым укором так и лежит нераспечатанная упаковка с презервативами. Черт. Но экстренную таблетку я ведь выпила. Все будет хорошо, так?

Бегу в душ, где снова чищу зубы пальцем, — интересно, уже можно оставить у него свою щетку? Или это только для тех, кто в законных серьезных отношениях? А у нас пока какие?

Нахожу свои выстиранные и высушенные джинсы, футболку и лифчик возле кровати, на кресле. Наверное, Платон принес.

Расчесываюсь найденной на дне рюкзаке расческой. А вот линзы хоть убей не помню, куда дела. Перед тем, как принять душ после первого раза, я сняла их. Но в рюкзаке нет.

Придется обойтись очками.

Но вспомнив, как Платона перекосило, когда он увидел меня в очках дома, прячу их обратно в рюкзак. Справлюсь и так.

Перед тем, как покинуть комнату, в последний раз осматриваю себя в зеркале. Мда, как будто ничего не делала. Видок у меня все равно такой… хорошенько оттраханный.

В квартире тихо, только Платон монотонно разговаривает на кухне, похоже, по телефону. Завернув за угол, действительно вижу, как Платон, одетый по-домашнему, ходит вдоль окна, кивая невидимому собеседнику.

Светлая футболка обтягивает его широкие плечи, а мягкие спортивные штаны подчеркивают по-мужски узкие бедра. Деталей без линз не различаю, и это обидно. Ведь пускать на него слюни я теперь могу, не таясь.

Платон устало трет лоб, смотрит в ежедневник, который держит в другой руке. Судя по серьезному тону ревновать не стоит.

— Да, значит, так… До понедельника, — наконец-то прощается он.

Откладывает телефон, ежедневник и тяжело вздыхает, глядя в панорамное окно. Ерошит свои волосы. Кажется, дела складываются не очень хорошо.

Подхожу сзади и обнимаю, прижимаясь щекой к его спине.

— Привет…

Платон касается моих переплетенных у него на груди рук.

— Привет, соня.

Оборачивается ко мне, оставаясь в кольце моих рук, легко целует в губы и шепчет:

— Как ты?

— Нормально.

— Ничего не болит?

— А должно?

Он криво улыбается.

— Просто ты вчера как с цепи сорвалась… Похоже, секс у тебя бывает не часто.

Кусаю губы, жаль, глаза деть некуда.

— Или я неправ?

— Прав, — отвечаю шепотом. — У меня даже отношений толком не было.

Качая головой, Платон разрывает наши объятия и идет к плите.

Зря я это, наверное, сказала? Что с ним? Не хочет связываться с неумехой?

— Слушай, — иду следом за ним, — я помню, что ты не хотел свиданий, отношений, вот этого всего. Ты раз сто мне это повторял и сейчас не думай, что со мной будут какие-то проблемы только потому, что у меня еще не было нормальных парней…

Платон быстро разбивает на сковороду яйца, мешает их лопаткой, а потом тянется к тарелке. Протягивает мне порцию яичницы болтуньи и говорит:

— Вот дуреха, — выдыхает он. — Свезло же, Господи, с такой связаться.

— Эй! Чего это я дуреха?

— А то. Напомни, пожалуйста, как вечер кончился? Может, я тебя после всего на такси домой отправил?

Воспоминание проносится вспышкой — когда все кончилось, я просто рухнула на кровать и мои глаза сами собой закрылись. Платон натянул на меня одеяло... А дальше ничего не помню.

Платон подхватывает две чашки с кофе и идет к столу.

— Ну так что? — бросает он. — Как вечер кончился?

— Никуда бы я не уехала, я бы и два шага не сделала после всего, что было, — иду вместе с тарелкой за ним, совершенно сбитая с толку. — Подожди, ты хочешь сказать, что мы не просто вместе? Что мы теперь даже в отношениях?

— Не изобретай мудреных классификаций, Лея. Как по мне, есть секс без обязательств и есть все остальное. Ты провела ночь в моем доме, в моей постели, собираешься есть приготовленную мной яичницу и вряд ли мы собираемся на этом все закончить. Так что давай пока обойдемся без ярлыков.

Смотрю на тарелку в моей руке. Да, приготовил сам. Для меня!

— Поняла, — отзываюсь тихо.

Беру вилку и отправляю хороший такой кусок в рот.

Еда тут же просится обратно. Блин, почему так невкусно! Как можно испортить яичницу?!

Платон пьет кофе и не сводит с меня взгляда.

Делаю над собой усилие и глотаю.

— Спасибо, очень вкусно, —  делаю большой глоток кофе, но так просто избавиться от гадкого привкуса во рту не получается.

— Правда? — пристально на меня глядя, спрашивает Платон.

Широко улыбаясь, снова делаю глоток кофе.

— Ну… Соли немного не хватает. А так все отлично.

— Ах, соли. Так бы сразу и сказала. Соль на столе, — кивает Платон.

Поворачиваю голову и понимаю, что все сливается. Стол длинный, вместительный, где-то у дальнего края есть островок с салфетками, перечницей и зубочистками, но теперь, без очков и линз, я, даже щурясь, вижу только цветные пятна.

Да что ж мне так не везет!

— Да нормально, я почти доела.

Ага, у меня полная тарелка.

— А ну посмотри на меня, Лея. Сколько пальцев?

— Два, — хмурюсь. — Я вообще-то не слепая, Платон.

Ну не настолько. Предметы перед самым моим носом я вижу.

Кивает своим мыслям, поднимается и сам проходит вдоль стола, подхватывает соль и ставит передо мной.

— И зачем врать, если ты ее не видишь? Ты сейчас без линз?

— Не знаю, где они. Сунула куда-то вчера и не нашла утром.

— А очки? Дома оставила?

— Очки в рюкзаке.

— И почему ты их не надела?

Делаю вид, что солить еду очень увлекательно. Перемешиваю. Пробую. Займу рот и отвечать не придется. А может, даже вкуснее будет.

Но нифига.

Просто теперь эта резиновая гадость еще и пересолена.

Платон не сводит с меня взгляда. Держа еду за щекой, я улыбаюсь, не раскрывая рта. Сейчас он отвернется, и я все выплюну. Во второй раз я это не съем!

Платон смотрит.

Время уходит.

Яичница разъедает мою щеку.

И я, проклятье, глотаю. Меня тут же передергивает, а желудок сводит спазмом. Бросаюсь к чашке, но моя уже пуста. Платон подвигает мне свою, и я опустошаю ее залпом.

— Вкусно, значит? Тест на честность ты провалила. Готовить я не умею, — улыбается Платон. — Как ты вообще это съела? Дважды?!

Отодвигаю от себя тарелку, заливаясь краской. Вашу ж мать, тест?

— Адское дерьмище, Платон! Я в жизни такой яичницы не ела. Как тебе удалось испортить простейшее блюдо?

— У меня дар. И, кажется, он передался и Юле, потому что Костя не меня одного просит не приближаться к его продуктам.

С радостью спускаю в мусорку ненавистный завтрак и, поднявшись, наливаю себе еще кофе. Открываю холодильник.

— А ты вообще завтракал?

— Так, пару бутербродов. Сделать тебе?

Закатываю глаза и вместо двух, беру пять яиц. Платон споласкивает сковороду и ставит ее на огонь.

Быстро делаю нам новую яичницу. Солю, пробую. Ну вот, другое дело!

— Кстати, про Костю. Мы должны сознаться, — говорю, глотая горячую яичницу прямо со сковороды. Все-таки я была очень голодна, а еще даже не ужинала. — По крайне мере, Юле и моей маме.

— Да, Костя уже обо всем догадался.

И даже раньше, чем Платон может себе представить.

Ставлю перед ним дымящуюся тарелку.

— Кстати, а где Костя? И Егор?

— Гуляют, — быстро отвечает Платон, проглатывая еду за секунду. — Спасибо. А теперь про твои очки.

Тут я вскакиваю с места и опять ныряю с головой в холодильник.

— Может, тебе еще что-нибудь приготовить? Ты разве наелся?

Слышу его тяжелую поступь. Платон давит на дверцу, и я остаюсь без защиты рыцаря Холодильного Образа.

— Лея. Что не так с очками?

— Не испытывай мое терпение. Поразительно, насколько раскованно ты ведешь себя в постели, а в жизни и двух слов связать не можешь, когда что-то не так!

— Ладно, — стискиваю зубы. — Очки я не надела, потому что тебя аж перекосило, когда ты меня в них увидел в первый раз. Я знаю, что очки мне не идут, вот и не ношу при тебе! Доволен?

— Когда это меня «аж перекосило»? — хмурится.

— Когда ты к нам домой приехал. Ты на кухне сидел, а я тогда спросонья вышла к тебе в очках.

— А на тебе тогда что, только очки были?

— Издеваешься?

Наклоняется ближе ко мне и начинает загибать пальцы:

— Я отлично помню короткие шорты, которые едва прикрывали твою задницу. Длинные голые ноги и мохнатые тапочки. Кофточку, через которую просвечивали соски. Твои губы, которые ты при виде меня стала кусать, как ненормальная. Боялся, что стояком ваш кухонный стол пробью. А ты мне про очки…

Он заключает меня в капкан своих рук, и теперь мой черед оборачиваться, оставаясь в его объятиях.

— Когда там твоя коррекция зрения?

— Уже на следующей неделе. В четверг.

— Хорошо. А до тех пор носи, пожалуйста, очки, если надо. Не видеть соль на столе — не дело.

От его близости воздух начинает искрить. А на языке будто взрываются пузырьки воздуха, как от глотка газировки. Я снова чертовски сильно хочу его поцеловать, коснуться, прижаться. Ощутить его властный напор, сдаться и подчиниться.

— Говоришь, ничего у тебя после вчерашнего не болит? — шепчет он, ведя губами по моей щеке.

Руками задирает мою футболку. Его ладони жесткие и горячие. Он тихо ругается, наткнувшись на бюстгальтер.

— Сколько лишней одежды…

Смеюсь и целую его первой, а он приспускает кружево лифчика и дразнит меня, то чувствительно сжимая, то поглаживая, едва касаясь подушечками пальцев.

Пробираюсь под его футболку, и он сильнее вжимает меня в столешницу. Наощупь его грудь и плечи, как каменные. А знакомый сандаловый аромат заставляет сердце биться чаще.

Платон в два счета справляется с моими джинсами, стягивает их до середины бедер и удовлетворенно хмыкает, скользнув пальцами между ног. Белья на мне нет.

Чистых стрингов я с собой не захватила, нет такой привычки, да и не знала, что буду ночевать не дома, а надеть вчерашние не смогла.

Но стоит ему ввести в меня палец, как я с шипением впиваюсь в его плечи ногтями.

— Черт, больно!…

Платон разочарованным не выглядит. Скорее наоборот. Как будто отсутствие боли озадачило его сильнее.

— Я же говорил… Если ты не занимаешься этим постоянно, то без характерных последствий на утро не обойтись…

Хнычу ему в губы. От его поглаживаний меня затапливает желанием, и тело требует разрядки.

— И что делать?

— Для особо нетерпеливых девочек всегда варианты найдутся.

Он укладывает меня спиной на стол, стягивая с меня джинсы.

Меня заливает краской. Мало того, что лежу на обеденном столе, так еще и при свете дня!

Хочется свести ноги вместе, но он не дает мне этого сделать.

— Я знал разных женщин, но таких красивых, как ты, не видел.

— Перебарщиваешь, — выдыхаю. — У меня тоже глаза есть. Я себя в зеркале вижу.

— Говорил же дуреха…

Очерчивает мою грудь, задирая футболку до шеи. Царапнув зубами сосок, втягивает его в рот. 

Выгибаюсь на жестком столе в дугу, вцепившись в края пальцами.

— Нашел, блин, время повышать мою самооценку!

— Кто ж знал, что у тебя с ней проблемы?

Целует мой подрагивающий живот. Медленно вычерчивает языком влажные узоры на коже, доводя до белого каления. Его поцелуи опускаются все ниже.

Меня бросает то в арктический холод, то в адское пекло. Волоски на коже встают дыбом. Лицо горит, как от химического ожога. Я не могу на него смотреть. И говорить о своих недостатках тоже не могу. Не тогда, когда он… Разводит мои бедра бесстыднейшим образом.

Сглатываю, когда понимаю, куда он смотрит.

Изумрудных оттенков в глазах Платона больше нет, только сплошной черный зрачок, закрывающий радужку.

Он наклоняется к низу моего живота. И, не сводя с меня взгляда, медленно проводит языком снизу вверх.

— Черт возьми, — ругаюсь сквозь зубы.

Мои глаза закатываются.

Становится плевать, что я лежу средь бела дня с широко разведенными ногами, растрепанными волосами и скомканной под подбородком футболкой. Плевать, как я при этом выгляжу.

Мной целиком владеют желание. Потребность. Голод.

— Иди ко мне… — шепчу ему.

Платон обходит стол, и я цепляюсь за него, тяну к себе. Запускаю ладонь под штаны и обхватываю член.

Веду языком, пристально глядя на него, как только что делал он сам. Платон, в отличие от меня, глаз не отводит и не закрывает.

Только наклоняется так, чтобы и мне, и ему было удобнее. Я вторю его движениям, подхватывая заданный им же ритм.

Но потом второй рукой он перехватывает мои волосы, и я оказываюсь обездвижена. Корни болезненно натягиваются от каждого движения.

Опять отобрал у меня инициативу. И сейчас полностью управляет мной и ситуацией.

— Дыши носом, — напоминает быстро.

В его глазах восхищение. Уважение. Желание. Клубок спутанных и слишком сложных для меня эмоций.

Одна его рука движется у меня между ног, второй он контролирует наклон моей головы. Глубину погружения. Собственную скорость. Управляет моим телом, как дирижёр. Каждой клеткой ощущаю его прикосновения. Все мои нервы оголены, как провода, в которых искрит напряжение.

Я полностью в его власти. В его подчинении. В его руках. Могу делать только то, что он мне позволит. И так, как он любит.

И стоит отпустить контроль, как происходит невероятное.

Ослабшее наслаждение снова крепнет, зреет.

Множится. Крепнет и обрушивается с небывалой силой. Сметает со своего пути все мешавшие внутренние установки. Предрассудки. Мысли и страхи. Подхватывает тараканов, что так долго прятались во тьме подсознания.

Некоторые, наверняка, остались… Но часть исчезает безвозвратно. На этом столе, под его руками, в его власти.

Так, как он любит.

И все бы ничего, но в тот же миг я слышу, как щелкает замок входной двери. Голос Кости, который нарочито громко обращается к сыну, тот хнычет. Как вдруг ему весело вторит еще один, женский голос…

Оксана?!