Глава 26. Пельмени и арбузы

В сторону Каннельярви выезжаю поздно, после пяти. Впрочем, пригородные трассы забиты только по направлению к городу. В воскресный вечер все, наоборот, возвращаются обратно.

В происходящем виноват только я сам. Приходится расплачиваться и за отсутствующий вид на совещаниях, и за невнимательное чтение контрактов. Именно об этом меня и предупреждал Ростов…

Впрочем, я до сих пор продолжал ловить себя на том, что смотрю в договор и глупо улыбаюсь. А мелькающие картинки перед глазами были как кадры из фильмов для взрослых.

Только бы дела разгрести быстрее и снова вернуться к ней… Давлю на газ, цифры на приборной панели сменяют друг друга.

Минуточку. Что я делаю?

Я ведь не к матери спешу и не к дочери. Не будь там Леи, я бы и не поехал. Работа достала. Хочется тишины, виски и разрядки.

Что из этого ждет меня в Каннельярви? Ничего. Так почему же я тогда тороплюсь? Благоразумно сбрасываю скорость.

Ответ очевиден — я все еще хочу ее. На завтрак, обед и ужин. Быстрого чуда не случилось, после нескольких раз меня не отпустило.

Может, взять отпуск, как разгребу дела? Запру Лею в каком-нибудь отеле между Питером и Москвой, где нас никто не найдет. И тогда процесс насыщения пойдет быстрее. И плодотворнее.

Дома-то проходной двор. А я больше не хочу вздрагивать от каждого шороха, как какой-то подросток. И если хочу ее на кухонном столе, то возьму.

Да, уехать идея хорошая. Двадцать четыре часа вместе. Слышать один и тот же голос, видеть одно и то же лицо. Без малейшей возможности побыть одному. Ужасная перспектива, так?

Поначалу Оксана, помню, тоже пыталась все свободное время проводить вместе со мной, но я быстро пресек эту навязчивость. Привычное одиночество мне необходимо как воздух. Впрочем, удивительно, что я вообще пытался строить с этой женщиной семью… Где были мои глаза?

Неделя вместе с Леей.

В постели. Без одежды. Всегда рядом.

Это точно должно помочь, чтобы насытиться. После такого я перестану хотеть ее, как умалишенный. Не буду касаться и трогать при каждой возможности. Целовать, как только она оказывается рядом.

Кхм… А зачем искать отель, где нас все равно могут увидеть те, кто видеть не должны? Ведь есть еще один подходящий вариант…

— Виолетта, добрый вечер.

— Платон Сергеевич? — с опаской переспрашивает дизайнерша.

После елки и детской колыбельки для девятнадцатилетней дочери с таким клиентом, как я, надо держать ухо востро.

— Хотел спросить, приступили ли вы к отделке внутренних помещений?

— Закончили с первым этажом, ко второму еще не приступали.

— А вода, свет, отопление в доме уже есть, так?

— Да.

— Мебель?

— Частично. Мы еще не приступали к сборке, но детали кухни, гардеробной и гостевой спальни уже замерены, распилены, доставлены и ждут своего часа.

— Успеете собрать их ко вторнику? — великодушно прибавляю ей денек. — Или мне лучше набрать Петра Василича?

Виолетта теряет дар речи. Прораб у меня вообще зверь. Если я скажу ему про вторник, он попросит накинуть денег и закончит все в понедельник.

— Н-нет, Платон Сергеевич, я ему сама передам… Успеем.

— Хорошо. Дом должен быть готов к тому, чтобы в него можно было въехать. Пусть только и на первом этаже. Но основные коммуникации и кое-какая мебель чтобы были в порядке.

Виолетта уточняет еще детали, и через четверть часа я торможу возле дома матери. Горят все окна, и, сидя в машине, вижу, что все собрались на кухне.

Нахожу взглядом Лею. Волосы блестящие и уложены волосок к волоску. Сразу хочется взъерошить их, придать им тот неидеальный вид, какие они бывают сразу после ее пробуждения.

Замечаю на ней очки, и улыбаюсь, выходя из машины. Вхожу тихо. Дверь не заперта. Ждут только меня. Скинув вещи, иду к кухне, но замираю в гостиной.

Кто-то тихо поет.

Слова на незнакомом языке очаровывают, как волшебное заклинание. Незримая мелодия песни поначалу неспешна и величественна, а голос немного хриплый…

Это же голос Леи.

Заставляю себя сдвинуться с места, но не появляюсь на кухне, чтобы не прерывать песню. Ее голос крепнет, обретает уверенность. Мелодия обретает силу, сохраняя, впрочем, нежность и плавность, которые ей придают особенное звучание иврита. Да, она поет на иврите, на кухне моей матери. Зачем? И почему она никогда не делала этого раньше?

Голос дрожит, переливается, мерцает и затухает.

Я тут же преодолеваю последние шаги. И замираю под дверной аркой, во все глаза глядя на то, как Лея облизывает пересохшие губы и смотрит в пол, озадаченная тишиной после ее пения. И я вижу удивленные, вдохновленные лица остальных, которые тоже были не готовы услышать такое исполнение.

Я думал, что мне хватит недели, чтобы выведать все ее тайны? Проклятье, я знаю ее больше пятнадцати лет, и она не перестает меня удивлять.

Лея видит меня.

Ее глаза расширяются, губы расплываются в улыбке. Вижу, как она дергается всем телом, а потом хватается за стол побелевшими пальцами. Хотела броситься мне навстречу, я знаю.

— Платон, ты приехал!

Мама улыбается, как и Егор на ее руках. Правнуку мама обрадовалась больше всех, не думала, что ей повезет понянчить детей так рано.

— Папа, наконец-то!

— Садись за стол, Платон, — суетится мама, передавая правнука Юле.

Одна Лея сидит, не шелохнувшись. Лицо залито румянцем. Дыхание сбито песней. А может не только ей.

— Ты поешь… — я опускаюсь на стул напротив нее.

Она дергает плечом, мол, подумаешь.

— Это мы попросили Лею, — объясняет мама. — Разговор зашел про колыбельные… А у Кости есть знакомый, в семье которого укладывают детей только под гимн Израиля.

— Да, мы в роддоме разговорились, — отвечает Костя. — Я еще тогда удивился.

Так это и был гимн?

Зрение становится каким-то туннельным. Я вижу только смущенную Лею, а она даже глаза поднять на меня боится.

— Интересный выбор колыбельной…

Пытаюсь оторвать от нее взгляд, посмотреть хотя бы на тарелку, на еду, которую машинально ем, но куда там… Я не видел Лею со вчерашнего утра.

— Чаю хочешь, Платон? Или еще пельменей тебе сварить?

Невероятным усилием воли смотрю на мать.

Хочу ли я чай или нужно еще поесть? Понятия не имею. Честно говоря, у меня не осталось других желаний, кроме одного. А уложить Лею на этот кухонный стол сейчас вообще не вариант.

— Конечно, — отвечаю невпопад.

Даже, когда я напился в первый раз в жизни в шестнадцать, даже тогда я не чувствовал себя настолько не в своей тарелке, как сейчас, когда мама оглядывает меня с явным любопытством.

— Тяжелый день, Платон? — уточняет она.

— О да.

Не нужно было сюда ехать. Что толку? Чтобы сидеть и смотреть на нее, как озабоченный школьник? 

Перевожу взгляд на красный абажур над столом, отсчитывая до тридцати. Ну все, по-моему, хватит.

— Собираемся? — киваю Косте.

Лея выпрямляет спину.

— Ты ведь только приехал, — хмурится мама. — Посиди еще. Даже чаю не допил. Куда спешить, Платон?

Беру чашку и опустошаю ее.

— Очень вкусный чай, спасибо. Пельмени тоже, как всегда, удались.

— А солений хочешь? Мне с юга передали бочонок соленых арбузов.

— Я не ослышалась, арбузов? — ахает Юля. — За что они так с ними?

— Арбузов на юге завались, вот и солят.

По кухне разливается пряный запах рассола, когда мама поддевает крышку и убирает в сторону. Цепляет вилкой ярко-красную арбузную дольку. Дает Юле, и та пробует с опаской.

— Необычно, но вкусно! А ты, бабуль, не будешь?

— Ох, была у меня история с арбузами, — улыбается мама. — Я как раз Платона ждала, и как же меня на соленое тянуло!… Вот тогда и переела арбузов, Юль. С тех пор даже гляжу на них с трудом. Но сейчас подвернулась возможность, и вот твоя тетка Светлана не удержалась, передала бочонок.

Следом за Костей Лея тоже пробует дольку.

— А ты, Платон? — спрашивает мама.

— Видимо, я тоже тогда ими наелся. Вместе с тобой.

— Очень вкусно, — облизывает губы Лея. — Никогда такого не ела.

— Хочешь еще? Держи.

Лея вонзается зубами в кисло-сладкую розовую мякоть, и я сглатываю. А потом замечаю, что не я один слежу за Леей.

Когда Лея тянется к третьей дольке, Юля не выдерживает. Наклоняется к подруге. Что она говорит Лее, я не слышу, но та давится арбузом, бледнеет и смотрит на Юлю, будто у нее вторая голова выросла.

— Да я просто предложила! — горячо объясняется Юля.

— Мне надо… руки вымыть, — откашлявшись, говорит Лея.

Поднимается из-за стола и скрывается в ванной комнате.

Юля ловит мой тяжелый взгляд.

— Только не надо на меня так смотреть, папа! Ничего такого я ей не сказала! Вот вообще ничего такого, чтобы так реагировать! Давайте, что ли, собираться. Нам еще ехать…

Юля первая выскальзывает из-за стола и идет собирать вещи Егора. Костя отправляется вместе с ней.

— Пойду, скажу Лее, что пора уезжать.

— Конечно, — одаривает меня многозначительным видом мама.

— Что такое? — не выдерживаю.

— Первая дверь направо.

— Я знаю, где у тебя ванная комната!

— Но ты не знаешь, что там же лежат мои сигареты, в шкафчике над раковиной. Вот их мне и принеси.

— Мам, ты же обещала завязать. Давно в больнице не лежала? В твоем-то возрасте…

— Ты кое-что забыл, Платон, — прерывает она меня.

— Что?

— Что я твоя мать и не должна перед тобой отчитываться.

Спорить совершенно бесполезно. Разворачиваюсь и иду в гостиную. Ковры на полу заглушают мои шаги. Стучу в запертую дверь ванной комнаты.

— Занято! — кричит Лея.

— Это я.

Шагов не слышу, просто в какой-то миг дверь все-таки распахивается. Лея смотрит в пол.

— Мы собираемся ехать обратно.

Кивает, по-прежнему глядя себе под ноги.

Цепляю ее лицо за подбородок и заставляю поднять глаза. Ресницы мокрые и подрагивают.

— Что Юле тебе сказала?

— Глупость ляпнула… Расскажи ей, Платон. Пожалуйста. Я так больше не могу…

Притягиваю к себе и обнимаю. Полными легкими вдыхаю ее запах. Аромат леденцов, марципана и белого шоколада.

— Езжай с Костей, а я поеду с Юлей. И все ей расскажу.

— Нет. Я поеду с вами.

— Лея, это глупо.

— Глупо прятаться или надеяться, что Юля остынет, пока вы доберетесь до дома. Такой ведь расчет? Я хочу быть рядом, когда ты скажешь ей правду. Это мои действия и моя ответственность.

— И моя тоже, но спорить, я так понимаю, бесполезно? — хмыкаю.

Везет же мне на упрямых женщин.

— Лея… Есть еще кое-что, о чем я тебе не сказал.

Снова напрягается. Вскидывает голову.

— Не пугайся так, Господи. Мне всего-то надо улететь в Москву. Это на сутки или двое. Билеты у меня на сегодня, в полночь я должен быть в аэропорту. Работа, чтоб ее черти драли…

Она делает глубокий рваный вдох.

— И все? Всего лишь командировка?

Наклоняюсь к ее лицу еще ближе, веду губами по щеке.

— Да. А вот потом я возьму отпуск и увезу тебя ото всех на недельку.

— Не получится, в четверг у меня коррекция зрения.

— Проклятье, совсем забыл…

— Там еще сексом первое время нельзя заниматься.

— Черти что, а как одно с другим связано?

— Не знаю, — тихо смеется, — такие противопоказания.

Зря, значит, Виолетту дернул… Ну да ладно.

— Поторопись, Платон! — громко зовет мама.

В ту же секунду из кухни выходят Юля и Костя, а я едва успеваю разорвать наши объятия. Кто бы мог подумать, что в тридцать восемь я буду прятаться от собственной дочери?

— Юля, обратно едешь со мной.

— Почему это? — хмурится Юля.

— Потому что так надо.

— Это не ответ! Почему, папа?

Может, ей сразу о доме сказать? Нет, сбавим лошадей. Это не исповедь. Во всех прегрешениях разом сознаваться не надо.

— Поговорить с тобой хочу.

— О чем?

— Вот в дороге и узнаешь.

А если это последний раз, когда мы с ней нормально общаемся? Нет, ну мы и раньше не ладили, но хоть разговаривали… Характер у Юли не самый легкий, однозначно что-то выкинет, когда про нас с Леей узнает.

Возвращаюсь в ванную комнату, нахожу сигареты и возвращаюсь к маме со словами:

— Чтобы это была последняя.

— Хотела тебя о том же попросить.

— В каком смысле? Я вообще не курю.

— А я не про сигареты…

Она открывает форточку, вытягивает губами сигарету, прикуривает и затягивается.

— Курю я мало, Платон… Не переживай. Только по особенным случаям. А дым сигарет напоминает мне твоего отца. И в такие моменты я как будто разделяю эти события вместе с ним.

— Какие моменты?

— Например, когда ты сообщил, что у тебя будет ребенок и что ты женишься… Когда мы узнали, что у тебя родилась девочка… Четко помню, что курила в последний раз, когда у Юли Егор родился. А до этого, когда Юля впервые привезла сюда Костю, чтобы познакомить меня с ним… Говорю же, нечасто.

— Ладно… — отвечаю сбитый с толку. — А сейчас, что? Какой момент? Мы ведь просто приехали к тебе в гости, как и в другие разы.

Мама снова делает глубокую затяжку и выпускает в форточку струю сизого дыма. Улыбается, качая головой.

— Знаешь, я ведь в молодости далеко не пай девочкой была…

— Мама, — не выдерживаю. — Побереги мои нервы.

— Ты знал, что я твоего отца у собственной сестры увела?… Твой отец ее женихом вообще-то был. Они к свадьбе готовились, а у меня вдруг любовь, а потом и задержка. Мы долго потом со Светой не общались, а теперь, видишь, ничего, даже арбузы передает…

Сглатываю. Ну мама…

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Боже, да у тебя же все на лице написано! Думала, не доживу до этого мига. А еще никогда не ожидала, что ты выберешь именно ее…

Самая лучшая защита это не нападение, это молчание.

— Юля, конечно, будет в шоке… — продолжает мама, качая головой. — Она хоть женить тебя и хотела, но толком же ни с кем тебя никогда не делила. Папина принцесса… Ты главное помни, Платон, как бы тяжело не было, однажды Юля тоже все поймет. Только не дави на нее. И не наломай дров как в прошлый раз, когда она рассказала, что беременна от сводного брата, — мама тушит выкуренную сигарету и усмехается. — Похоже, страсть к запретному у нас в крови. 

______

Речь идет про героев романа "Ее невыносимый лжец", Костя встретил Андрея Романова в роддоме.