Глава 37

— Не дергайся. И дыши глубже.

— Не могу, — стонет Лея.

— Мы должны это сделать.

— Знаю… Ладно, давай закапаем уже это чертово лекарство!

— Умница.

На кухне полумрак. Панорамные окна занавешены темными, но прозрачными шторами. За окном опять идет снег, и на этот раз метель засыпает город не играючи, как раньше. А с тем зимним настойчивым упрямством, что бесит все коммунальные службы города.

— Расслабься, — касаюсь ее плеча. — И постарайся не дергаться.

— Никак не могу, черт возьми, — цедит она сквозь зубы, глядя в потолок.

Сначала она пыталась капать лекарства самостоятельно, но ничего не вышло. Капли попадали куда угодно, но не туда, куда надо. Рефлексы оказались сильнее. Когда над ее глазами появлялся пузырек с лекарством, Лея напрягалась всем телом, будто этот было дуло пистолета, и начинала моргать абсолютно невпопад.

Она и сейчас слишком напряжена, хотя уверяет меня в обратном. Замечаю, как белеют ее пальцы, когда она впивается в обивку дивана, стоит занести лекарство над ее лицом.

— Лея… Расслабься. Это всего лишь капли для глаз.

Убираю руку и наклоняюсь к ней, веду носом по стиснутой челюсти. Ее дыхание становится глубже.

— Тебе надо постоянно их капать. Там целый список, а мы все еще топчемся над одним пунктом… Хотя бы глаза больше не болят?

— Нет, нормально все. Только слезы бесят…

Осыпаю поцелуями ее мокрое из-за слез лицо, потом опускаюсь ниже. Приподнимаю футболку, под которой на Лее нет бюстгальтера. Она всхлипывает и наконец-то отпускает диван.

— Что ты делаешь? — шепчет она. — Нам же нельзя…

— А мы и не будем. Я помогаю тебе расслабиться, — накрываю ртом ее темный сосок, и Лея ахает.

Запускает свои пальцы в мои волосы, выгибаясь дугой. Потом бросает быстрый встревоженный взгляд ниже моего пояса.

— Ш-ш-ш, — касаюсь ее губ другой рукой. — Ты ничего не должна делать в ответ. Сейчас это не обязательно.

Она снова моргает, и по щекам бегут слезы. Никак не могу привыкнуть или относиться проще к этой побочке после коррекции. При виде ее слез меня выворачивает наизнанку, хотя она и улыбается. В сотый раз повторяю себе, что это ненастоящие слезы.

Лея касается моего бедра, и ее неугомонные пальцы ползут выше.

— А если я хочу этого? — хрипло спрашивает она. — Чем еще заниматься? Я не должна спать, не должна закрывать глаза и не могу ни кино смотреть, ни книжку читать… Но руки-то у меня свободные…

Она сжимает меня через одежду, и член тут же дергается ей навстречу. Но я мягко отвожу ее руку в сторону.

— Не думай, что я не разгадал твой план. Тебе все равно не удастся меня отвлечь.

Наклоняюсь и прикусываю ее сосок, выкручивая пальцами другой. Ее стон отдается прямо мне в пах, но ничего не поделаешь. Я затеял эту прелюдию не ради секса.

Ну почти.

Нет, я не отказался от прежнего плана. Секс по-прежнему единственное, что связывает меня с Леей в отношениях. Потом она уедет и все вернется на круги своя. Идеальный план, разве нет?

Ее дыхание сбивается, и она сама помогает мне стащить со своих бедер мягкие спортивные шорты. Отвожу в сторону ее трусики и провожу пальцем, собирая и распределяя влагу.

Она отзывается всем телом и громко стонет, когда я ввожу в нее один палец.

— О боже…

Дрожь ее тела под моей рукой вдруг остро напоминает о том, что из двух месяцев пребывания Леи в России, остался еще один. Каких-то четыре недели с хвостиком, а после она будет прикасаться к табельному оружию куда чаще, чем ко мне.

Стоит подумать об этом, как в груди что-то покалывает, будто забытая портным булавка.

Какой будет моя жизнь без нее через четыре недели?

Бесцветной, безвкусной, как лапша быстрого приготовления. Какой и была раньше. Что с того? Как-то я ведь жил до этого? Значит, смогу жить и после.

Лея все-таки не выдерживает, тянет мои штаны, запуская руку под одежду. Пробегается пальцами по члену, а когда облизывает собственные губы, то я едва не теряю контроль. Тело горит от желания раздеть ее, поставить на колени и взять по-настоящему, а одежда раздражает кожу.

Я не должен терять время зря, пока она рядом.

Пока она здесь.

Пока она моя.

В груди растекается чистое пламя, и я быстрее двигаю рукой, присоединяя к одному пальцу второй. Лея отвечает в то же мгновение, сильнее сжимая мой член. Мне нравятся, как смотрятся ее пальцы на мне. Как ее мышцы обхватывают мою собственную руку.

Могу смотреть вечно на то, как розовеют ее щеки перед оргазмом и как она выгибается в пояснице, замирая с тихим стоном, пытаясь стиснуть бедра.

Обхватываю собственный член и помогаю себе излиться на ее вздымающуюся грудь.

Возвращаю свои штаны обратно и возвращаюсь с влажным полотенцем из ванной комнаты. 

Лея абсолютно расслаблена и даже улыбается, глядя в потолок. Так что, когда с гигиеной покончено, зажав в пальцах пузырек с лекарствами, быстро закапываю оба ее глаза.

— Ну вот и все.

— Знаете, доктор, если поначалу у меня были сомнения, то теперь их не осталось. Оказалось, что ваш метод работает. Будут какие-то рекомендации?

— Для закрепления эффекта советую повторить процедуру через час, — отвечаю с убийственной серьезностью. – Так что можете не одеваться.

Лея смеется так, что у нее из глаз опять льются слезы. Теперь уже настоящие.

Следующие три дня мы проводим в квартире. Наедине. Вместе.

Два дня из них за окном метет метель, и кажется, будто остальной мир погребло под снегом и его больше не существует.

За это время Лее звонят только мама и Юля. Она успокаивает маму, которая не очень-то верит в то, что я могу позаботиться о ее дочери. Но Лее есть, что рассказать Саре Львовне. 

С Юлей Лея говорит на нейтральные темы. Я вижу, как Лею беспокойно грызет ногти, пока говорит по телефону с подругой, хотя по ее голосу и не скажешь, что она сама не своя из-за того, что моя дочь все еще не в курсе правды.

Но мы договорились, что сначала ее глаза придут в норму, а после мы решим, что делать дальше. К сожалению, этот неприятный разговор постоянно приходится откладывать.

Уже на следующий день после коррекции Лея перестает рыдать и начинает подолгу рассматривать пейзаж за окном, обстановку в доме, даже злосчастную сольницу на столе.

Даже представить не могу, каково это не видеть соли на столе. Так что я рад, что она решилась на коррекцию. Хоть и делала ее ради дальнейшей службы, а не просто так, для себя.

Но еще дольше, чем все остальное, Лея может разглядывать меня. Смотрит так заворожено, что и не моргнет даже.

Когда она впервые уставилась на меня с нескрываемым удивлением, я даже напрягся.

— Что такое?

— А ты красивый, — выдохнула она.

Ну спасибо.

 — Не то чтобы я сомневалась или не знала этого раньше, просто… Я теперь иначе тебя вижу. Лучше. В мельчайших деталях…

С тех пор ее черный взгляд неутомимо скользит по моим бровям, щетине, спине. Бедрам и члену.

Особенно члену.

Изучая меня вдоль и поперек, Лея находит шрамы, которые на мне так давно, что я и сам о них забыл. Пришлось вспоминать, рассказывать, откуда они взялись.

У нее тоже есть шрамы. Один под левой грудью, едва заметный. Другой на спине. Оба она получила в армии.

Конечно, еще она рассматривает саму себя. Я как-то застаю ее голой в душе, перед зеркалом, хмурую и недовольную, когда заглядываю в ванную комнату.

— Ты посмотри на этот нос, — возмущается она. — А эти ужасные брови!

Следующие полчаса я как могу, пытаюсь убедить ее, что все в ней прекрасно. Прямо там, перед зеркалом. Чтобы она могла видеть, какое впечатление на меня производит и ее нос, и все остальное.

Но насчет бровей переубедить не удалось. У женщин вообще с бровями сложные отношения.

А еще Лея любит молчать.

Она просто берет чашку с кофе или чаем, подтягивает ноги к подбородку и смотрит в окно, погружаясь в свои мысли. Иногда она берет с собой аудиокниги, потому что читать ей пока нельзя, но не похоже, чтобы она внимательно следила за сюжетом.

Тишина с ней не напрягает. А молчание не тяготит.

Я четко понимаю это в одно утро, когда сижу за ноутбуком, а Лея снова у окна. Большую часть времени, в которое я собирался быстро поработать, я пялюсь на нее.

На ее профиль и заправленные за уши волосы. На изгиб ресниц и острые ключицы. Я видел ее не только такой, какой она хочет, чтобы ее считали другие, но и такой, какая она бывает на самом деле. Тихой и задумчивой молчуньей, за мысли которой я готов отдать что угодно, лишь бы узнать их.

Но мне достаются ее поцелуи, стоны, шепот и жаркое дыхание. Как только становится можно, мы оба пускаемся во все тяжкие. Будто пытаемся насытиться другим, впитать как можно больше чужого тепла кончиками пальцев.

Квартира полностью в нашем распоряжении. И я исполняю собственное желание — большую часть времени рядом со мной Лея проводит без одежды. Я целиком следую советам Ростова, упиваясь сексом настолько, насколько это вообще возможно.

Изучаю реакции ее тела на мои прикосновения и знаю, когда действовать решительнее, а когда и где касаться бесполезно. Разве это не путь к насыщению? Разве не на этом этапе она должна превратиться в надоевшую любовницу?

Но минет в душе, секс на кухонном столе, на кресле в моем кабинете, в постели, дают совершенно противоположный эффект. Я наоборот не могу насытиться.

После каждого раза я хочу ее только сильнее.

Хочу еще чаще. Сначала медленно. А после снова быстро. Перед сном и после пробуждения. Вместо завтрака, когда она садится передо мной на стол и с бесстыдной улыбкой разводит ноги.

В душе, куда мы после завтрака отправляемся вместе.

В постели, когда она обвивает меня руками и ногами.

Я все еще вижу в ее черных глазах знакомый голод, но теперь к нему примешивается паника из-за того, что наше время уже на исходе. И виноват в этом мой вопрос о дате на обратных билетах.

— А вы уже взяли обратные билеты?

Я не знаю, зачем я спрашиваю об этом утром третьего дня. Может, потому что снова звонила ее мать. 

Как будто что-то может измениться, если я буду знать точную дату ее отъезда. Лея кивает, называя дату.

На третий день снегопад прекращается. За окном все настолько ослепительно-белое, что Лея снова берется за солнечные очки.

— Обожаю снег, — выдыхает она, глядя через окно на сугробы. — Я так по нему скучала… Чтобы вот такие сугробы по колено и мороз.

— Так пошли гулять.

Снег заглушает любые звуки, когда мы выходим на улицу. Тишина давит, а яркость сугробов ослепляет даже меня.

— Ты как? Нормально?

— Ярко, но с очками терпимо.

Она так и вышла в солнечных очках и в зимней куртке, шапке и с шарфом на половину лица. Звезда-инкогнито на лыжном склоне.

Лея ступает на нечищенную дорожку и тут же проваливается по колено. Пытается бежать, высоко вскидывая ноги. Но путается в собственном же шарфе. Выставляет вперед руки, и мое сердце взмывает к горлу. Ей все еще нельзя касаться глаз. И падение лицом в снег последнее, что ей сейчас нужно.

Бросаюсь к ней.

Но в последний момент тоже наступаю на скрытый снегом поребрик, и тоже падаю. Слава богу, весь снег достается мне — ледяная вата забивается под ворот, рукава и даже в уши.

Лея хохочет в голос, лежа сверху. Волосы выбиваются из ее шапки спутанными кудрями, шарф съезжает ниже. Щеки румянит мороз. На ней нет ни капли косметики, а волосы впервые не идеально выровненные, как раньше. 

Я так и лежу в сугробе и не могу отвести от нее глаз.

— Какая же ты красивая…

Она замирает, а потом целует меня в холодные губы. Ее дыхание обжигает жаром.

Отвечаю на ее поцелуй жадно, исступленно. Отчаянно. Будто в первый и последний раз в жизни. Будто это не происходит сейчас в снегу на глазах у всех соседей.

Замечания не заставляют себя ждать. «Нашли место», ворчит кто-то. Дети с родителями убегают подальше.

Лея отрывается от меня первой, поднимается и опять пытается бежать. Но снова падает, на этот раз аккуратно на колени. Смеется. Я поднимаю ее на ноги и опять целую. Она вырывается и бежит обратно к дому.

Согласен. Рано было покидать квартиру, в которой можно в любой момент ее раздеть и снова сделать своей.

Расстегиваю ее куртку еще в лифте и забираюсь под свитер. Касаюсь голой кожи. Она ойкает из-за моих холодных рук, но не перестает целовать в ответ. 

Ее соски под моими руками быстро твердеют, превращаясь в два твердых пика. Я знаю, как ласкать ее грудь так, чтобы к моменту, когда мы прибудем на двадцать первый этаж, Лея была уже на грани.

Целую ее аккуратно, чтобы не задеть очки на ее глазах. По уму лучше бы прекратить, но я не могу остановить это внезапное сумасшествие.

Ее шарф висит на одном плече, шапка давно стянута. Она тяжело дышит, пока я ласкаю ее голую грудь под одеждой, слепо, не видя, ориентируясь только на ощупь. 

Вот тот самый шрам. Небольшой, овальный, неровный.

Мы вываливаемся из лифта на нужном этаже, не прекращая целоваться.

Левой рукой ищу в кармане ключ от квартиры.

Но дверь моей квартиры распахивается, а ключ так и остается в кармане.

— Папа наконец-то! Ты не поехал на работу, не брал трубку и я…

В атмосфере будто сгорает весь кислород. 

Я медленно перевожу взгляд на Юлю, застывшую на пороге, и вижу, как глаза моей дочери лезут на лоб, когда она узнает свою лучшую подругу.