Глава 38

— Что?... Лея?... Как это вообще?...

Юля делает рваный выдох и бросается обратно в квартиру. Платон пропускает меня первой, быстро скидывает с себя верхние вещи. Поворачивается ко мне и, касаясь моей куртки, велит переодеться.

— После снега твоя одежда мокрая.  

Его голос звучит удивительно спокойно и ровно, учитывая обстоятельства. Прошмыгнув мимо застывшей на кухне Юли, бегу в спальню Платона.

Руки дрожат, пока я переодеваюсь в сухую одежду. Надо было сказать ей раньше, самим. Не искать лучшее время, а просто взять и сказать.

А теперь…

Оказывается, я та еще трусиха.

Переодевшись, прислоняюсь на мгновение к дверному косяку. Закрываю глаза.  

Дружба с Юлей много для меня значит. Она моя единственная настоящая подруга, другой за двадцать пять лет я не завела. А с сослуживцами поддерживала максимально деловые отношения.

Я должна была сказать ей правду. И даже не на первом же ужине в доме Дмитриевых. Еще тогда, когда сама впервые поняла, что заглядываюсь на ее отца как-то иначе, чем на остальных парней. Но я боялась насмешек с ее стороны. А сейчас придется встретиться с кое-чем хуже этого.

Юля поймет, что никакого другого мужчины в моей жизни нет. И я не знаю, какой будет реакция Платона. Я узнала его достаточно хорошо, чтобы понять, что он старается держаться от чувств как можно дальше. А тут я… С такой долгой историей…

Храбрости в делах сердечных мне не прибавила ни стройподготовка, ни боевые искусства, ни армия за плечами… Я не боялась так сильно, даже когда у моей машины вдруг отказали тормоза на трассе. Даже когда меня направили патрулировать опасный район, у меня и то меньше тряслись поджилки, чем сейчас, когда я появляюсь в столовой, совмещенной с кухней, где слышу, как жестко прерывает дочь Платон:

— Юля, хватит. Как ты сказала, у тебя своя семья, вот за ней и следи. Ты остаешься моей дочерью, но с кем мне спать, я буду решать сам.

Платон принял первый огонь на себя, но меня это не спасет. Юля переводит разъяренный зеленый взгляд на меня.

— Когда это началось? — требует она. — Я хочу знать, как давно вы оба меня обманываете!

— Юль, мне жаль, что я не нашла слов, чтобы… — делаю шаг к ней.

— Так найди их сейчас! — обрывает она меня. — Как давно ты спишь с моим отцом, Лея? Скажи мне правду для разнообразия! Я помню, как вы уехали вместе к кардиологу, а потом на тебе утром была его футболка… Ты и словом тогда за завтраком не обмолвилась об этом!

Она замирает, глядя на меня. Глаза расширяются.

— А зубной врач? Твоя пломба?... Вы ведь приехали из аэропорта одновременно!

Чувствую, как вокруг шеи сжимается удавка. Мне не хватает воздуха.

— Неужели ты водила меня за нос все эти годы, Лея?... — тихо шепчет Юля.

— Все эти годы? — встревает Платон. — Юля, вернись с небес на землю. Лея пять лет провела в Израиле, а до этого она вообще была несовершеннолетней!

Юля останавливает на нем свой остекленевший взгляд.

— Ты так ничего и не понял, папа? Ну да, чувства не твой конек.

Она поворачивается ко мне.

— Могла бы сказать мне правду, а не выдумывать какого-то левого мужика. Я-то считала, что мы с тобой лучшие подруги… Я сейчас очень злюсь на тебя за обман, но еще мне тебя очень жаль… Он же выбросит тебя, как и всех остальных. Он не умеет любить, Лея.

Юля уходит, быстро набросив куртку и оглушительно хлопнув дверью.

В квартире стоит тишина. Я смотрю в пол, мне страшно поднять глаза и увидеть еще один зеленый разъяренный взгляд, предназначенный мне.

Что будет, когда он поймет, что для меня это не только секс? И что наши отношения никогда не были чем-то временным, несерьезным?

Слышу, как Платон шумно втягивает воздух. Направляется на кухню, хлопает одной дверцей, другой…

— Чайник вообще-то на плите, — говорю, откашлявшись.

— А я не чайник ищу... А, вот.

В самом верхнем шкафчике Платон находит то, что ему нужно. При виде альбома для рисования мое лицо вспыхивает.

Платон садится за стол, как и в тот самый первый вечер, когда Юля притащила чертов альбом с сокровенными желаниями. Только тогда Платон не стал подходить к нему, будто тот был ядовитой змеей, готовой на него наброситься в любой момент.

Сейчас же, страница за страницей, он переворачивает листы, вчитываясь в каждую строчку, что я так самозабвенно выводила в шестнадцать.

Он так хотел знать, почему я все-таки села в его машину и поехала с ним в отель. И ответ на этот вопрос записан розовыми, слегка поблекшими фломастерами, выведен фиолетовыми сердечками в уголках страниц.

На одной из них Платон все-таки находит аббревиатуру, которую смыл потекший холодец с той самой вырванной мной страницы, что он потом собственноручно вытащил из мусорной корзины.

— Почему «Р»? — спрашивает он, глядя на неровное сердце, в котором выведены «Р+Л».

— Это не русская «эр», это на английском.

Вижу каждую морщинку на его лбе, когда брови взлетают вверх. Я бы предпочла ничего не видеть, как раньше. Где ты, мой минус, когда ты мне так нужен?

— А почему женатый? Когда это я был женат?

— Когда я проболталась Юле, что… Что не хочу встречаться со сверстника, она предположила, что этот мужчина, на которого пал мой выбор, женат и поэтому мы не можем быть вместе. Это ее идея, не моя. Я просто согласилась, чтобы она не узнала правду.

Платон откидывается назад и смотрит в потолок.

— Вот ты конспираторша, Лея… Знаешь, я был готов к тому, что Юля обвинит меня во всех смертных грехах, но совершенно не к тому, что, оказывается, уговаривал тебя послать самого себя на все четыре стороны…

Не могу сдержать улыбки, вспоминая ту отповедь в траттории. Но Платон не улыбается.

Трет кулаком грудь, по-прежнему глядя в потолок.

Хочу броситься к нему, обнять, но мои ноги приросли к полу. Чутье не обмануло. Не стоило признаваться, не стоило даже намекать на возможные чувства.

— Только я успеваю с чем-то свыкнуться, как ты снова выбиваешь у меня почву из-под ног, — говорит он. — Сначала в аэропорту, теперь сейчас…

— Догадываюсь.

— Понимаешь, что ты для меня всегда была — вот ею? — он кивает на альбом. — Той девчонкой с копной непослушной волос, которая всегда была рядом? Вы ведь с Юлей его на этой кухне и рисовали. За этим чертовым столом. Я потом вспомнил, как это было. Я тогда вернулся с работы, а вы убежали к ней в комнату. И я даже помню, как ты уронила фломастеры. А я поднял и отдал их тебе. Чтобы ты и дальше рисовала свои сердечки… С гребанным английским «пэ».

Он снова, уже сильнее трет грудь кулаком.

— Что с тобой?

Но он не слышит меня. Сейчас он в прошлом, и его воспоминания одно за другим проходят ревизию и переворачиваются с ног на голову.

Он хочет понять, как давно? И ответ безутешен. Я знаю.

— А когда вы ворвались с Юлей в массажную комнату, когда тебе было восемнадцать? Боже, ведь на мне было одно несчастное полотенце на бедрах и кто знает, что вы вообще успели увидеть… Черт, я ведь помню твой взгляд, Лея!... Но тогда я решил, что тебе просто обидно, что спа и массаж предназначены не для вас.

— Только не думай, что теперь все должно быть иначе!… — принимаюсь тараторить. — Или что тебя это к чему-то обязывает… Ты мне ничего не обещал, а я ни на чем не настаиваю. У нас есть еще четыре недели, если только ты захочешь провести их вместе, а потом… Потом я уеду. Таким был план и не нужно ничего менять. Просто сделаем вид, что ничего не изменилось…

— Неужели? — хрипло переспрашивает он. И впервые переводит взгляд на меня. — Разве этого хотела та шестнадцатилетняя девчонка, которая заполняла страницу за страницу этого альбома? Случайного и ничего не обязывающего секса без продолжения?

Захлопываю чертов альбом так резко, так что он летит по длинному столу, вплоть до сольницы, которую я теперь тоже вижу.

— Это просто глупые мечты, Платон… Не принимай их так близко к сердцу!

— Лея, ты же всегда смотрела на меня иначе. Совсем-совсем иначе, как не должна была смотреть!

— Потому что я все равно не смогла бы отказаться от тебя, — выпаливаю раньше, чем понимаю. — Потому что я не выбирала, о ком мечтать. Я, может, и хотела бы выбрать кого-то еще, потому что это ни черта не просто быть с тобой, Платон. Но у меня не было выбора!

Что я делаю?... Это же почти признание. Особенно для меня, которая предпочла бы молчать и дальше. И для Платона, который не готов был переходить эту черту. В его «пока будет вместе» не входили чувства. Никаким боком. Без вариантов.

Платон молчит. Его взгляд безучастен, он до сих пор смотрит мимо меня.

Кричи, возмущайся, порви со мной, скажи, что все конечно, и это не для тебя, только не молчи.

Пожалуйста…

Господи, как с этими чувствами сложно! Теперь я понимаю, почему он предпочел от них отгородиться. Невозможно вот так медленно умирать, пока время отсчитывает секунды тишины после твоего признания.

Когда он начинает говорить, его голос глухой и бесстрастный, как речь хирурга, сообщающего близким, что пациент не перенес тяжелой операции.

— И после этой пламенной речи ты просишь меня сделать вид, что ничего не произошло? Для тебя — может быть ничего нового и не случилось. А для меня изменилось вообще все.