Глава 39

«Он не умеет любить, Лея», сказала обо мне моя дочь.

И дело тут не в том, что она злится на меня. Хотя обида тоже сыграла не последнюю роль в этом напутствии. Просто Юля знает меня достаточно давно и хорошо.

Оксана призналась мне первой. Не на глазах у Юли, конечно, но по ее поведению и взглядам, которые она бросала на меня, невозможно было не понять, что для Оксаны наши отношения значили больше, чем когда-либо могли значить для меня.

Оксана была не первая, кто за девятнадцать лет вдруг решила сообщить мне о том, что жизнь без меня не имеет смысла.

Вот только я никогда не мог ответить ей тем же. И дело не в этих женщинах. Дело уже давно не в ком-то еще.

Причина только во мне.

Останавливаюсь в центре лазурного пустого бассейна, куда мне снова открыт доступ. Моя клубная карта разблокирована, а Радик теперь не наседает на меня также сильно, как раньше. Пусть и не знает, что регулярного секса у меня снова нет.

Я надеялся, что до этого не дойдет. Верил, что можно ограничиться сексом и не переходить на ступень, которая ведет дальше. Выше. К тому, где все серьезно.

А оказалось, что я уже опоздал лет так на десять.

Станция «Любовь до гроба» приветствует вас. Я бы рад сказать Лее, что она еще встретит другого, что это просто подростковая дурость, помноженная на максимализм, но…

Столько лет. И такое упрямство. И отчаяние в ее голосе.

Она молчала бы и дальше. Легко. И не виновата в том, что эти чувства иногда тверже алмаза, крепче гранита. И неспособны просто взять и исчезнуть.

Ухожу на дно, закрывая глаза. Может быть, вода охладит закипающий мозг. Но скорее всего поможет только пересадка. Полная пересадка мозга, без вариантов. Может, тогда я снова смогу чувствовать к женщинам что-то еще, кроме вожделения.

Всем ее необъяснимым взглядам, которые она когда-либо бросала в мою сторону, нашлось объяснение. Каждому нелогичному с моей точки зрения поступку нашелся логичный ответ.

Столько лет… Рядом.

А я не замечал бы и дальше, если бы не тот ее взгляд в аэропорту, в котором я, бесчувственный чурбан, смог определить только похоть — единственное доступное мне чувство. Примитивное и понятное, разрешенное, потому что не причиняет боли.

Лея пыталась меня уверить, что ей ничего сверх того, что я ей дал, не нужно. Ну да. Испортил ее отношения с подругой, матерью, а еще перевез к себе, чтобы без напряга, когда захочется, тащить ее в койку. Какая щедрость с моей стороны!

Легкие горят, но я упрямо цепляюсь за дно руками. Скребу пальцами по гладкому голубому кафелю, но инстинкт самозащиты берет вверх… И неведомая сила тянет к поверхности, выталкивает к воздуху. Где я делаю глубокий судорожный вдох, качаясь на воде.

План «Секс, снова секс и ничего, кроме секса» потерпел крах. Теория Ростова разлетелась вдребезги, и осколками лишь немного посекло защитный саркофаг, который я выстроил внутри себя. Хотя в тот вечер в груди болело так сильно, что казалось он вот-вот треснет.

А может, это случится сейчас. Иначе почему, девятнадцать лет спустя, в груди снова жжет, как раньше?

Вот уже несколько дней я постоянно ощущаю ноющую, тянущую боль где-то слева, под ребрами. Там, где сердце, что то и дело бьется невпопад и как будто не хватает воздуха. Ростов сказал бы, что мне надо к врачу. Да и Лея сказала тоже самое.

Но это бесполезно. Я знаю, что это не банальный инфаркт. Это гребанные чувства, которые никуда не делись. У них просто очень медленная скорость распада.

Выбираюсь из бассейна, решив, что резкое возобновление тренировок после паузы тоже не лучшее решение. Натягиваю футболку и джинсы на влажное тело, и так и иду к лифту.

Уже в кабине грудь прошивает болью, так что я сгибаюсь пополам, держась за металлические поручни. До двадцать первого этажа вдоволь успеваю насмотреться на свое бледное лицо. Впавшие глаза. Темные круги под глазами.

Лифт распахивается, но мне требуется какое-то время, чтобы отдышаться, и все-таки выйти из кабины.

«Он не умеет любить».

Когда-то умел, а после чуть не сдох, когда оказалось, что любить очень больно. И если бы не Юля, не знаю, вернулся бы я вообще к жизни.

Лея права, чувства безжалостны. У меня будто ломались все кости, одна за одной, пока я стоял возле гроба. И это тоже была любовь.

Но я принял решение дышать, ходить, работать и приносить домой деньги. Только ради дочки, чье сердце все еще билось, а вот ее матери уже нет.

А все остальное… Никого не волновали мои чувства. Наоборот, через полгода мне все стали советовать жениться снова. Проще было застрелиться.

Поэтому я сделал то, что хотя бы никак не могло навредить Юле — просто игнорировал ту разъедающую изнутри боль, которая мешали жить, работать и обеспечивать дочь. Юля стала моим новым смыслом жизни. А женщины — лишь источником секса. Необходимостью, потому что в монахах я ходить не собирался. Но ни у одной из них не было доступа к чему-то большему.

Пока не появилась Лея.

Лея будто заложила под надежными стенами, за которыми замурованы мои чувства, связки динамита.

Каждый ее поцелуй — это взрыв.

Каждая ночь — испытание на прочность.

Десятилетиями я мог сохранять целостность этих стен. Не имел доступ к боли, и горя не знал. И только с Леей понял, что случайно отключил не только способность чувствовать боль, которая сжигала изнутри.

Я замуровал и саму любовь.

Лея при виде меня вскакивает на ноги, но тут же отводит глаза в сторону. Она теперь даже смотрит на меня иначе. Словно каждый раз извиняется за свои чувства, которые не должна испытывать.  

Ничего не изменилось. Как же.

С волос по плечам течет, а футболку от мокрого тела приходится буквально отдирать, когда я вхожу в квартиру. Кожа под одеждой горит, а легким снова не хватает кислорода.

— Что с тобой?

Она касается моего голого плеча, и желание проносится по венам, как пожар по сухой траве. Этому влечению невозможно было противостоять. Даже при смерти я не могу держаться в стороне от нее.

Но как дать ей больше, чем я могу ей дать?

— Как ты себя чувствуешь, Платон?

Как будто вместо медведя ты меня подвесила и расстреляла.

Она сжимает мое запястье и, прикусывая губу, считает пульс. Бледнеет. Хочет убежать, но я ловлю ее за руку.

— Не уходи…

— С ума сошел?! Тебе нужен врач!

— Это не то…

Но мне не хватает дыхания и слов, чтобы объяснить Лее вслух. Да я и не привык говорить об этом. Девятнадцать лет молчал, а тут вот так легко рассказать ей о собственной глупости? Тогда я еще не знал, что не все потеряно.

Что она — мой второй шанс.

И что все это время она была рядом.

— Нет! — она бросается ко мне и почему-то плачет. — Платон, нет!…

Над глазами только потолок, который рябит и качается, как поверхность бассейна. Дергаю футболку, потому что грудь будто стянута бинтами, но на мне больше нет одежды. Я забыл, что успел раздеться.

Почему так больно?

И совсем нечем дышать. Тянусь к поверхности и кислороду, к ней, но вместо Леи перед глазами мелькают белые халаты. А уши закладывает ревом сирены.

Зря они затеяли всю эту кутерьму.

Просто саркофаг в моей груди все-таки треснул.