Глава 40
— Лея!
Оборачиваюсь на крик.
Юля несется по коридору больницы и повисает на моей шее. Мне сполна хватило того часа в одиночестве, который я провела в больнице. И я очень рада, что она все-таки приехала.
— Где папа? Как он?!
Описываю ей то, что уже стало моим персональным кошмаром. Как ее отцу стало плохо, как он рухнул дома, как потом его увезли на больничной каталке на обследования.
Костя поехал за Идой Марковной, а моя мама сейчас пытается по старым связям найти какого-то светилу кардиологии. Кажется, будто все, как и было раньше в семействе Дмитриевых, когда близкие действительно были близко, а не хлопали дверьми, съезжали или молча проклинали одним только взглядом. Как моя мама.
— Хочешь чай? Кофе? — не теряется Юля. — Я схожу, принесу.
Трясу головой.
— Тогда возьми мой батник, тебя же всю трясет, Лея.
— Мне так страшно…
Я нифига не смелая. Меня даже взрослой-то назвать трудно. Когда в скорой меня спросили о группе крови Платона, я растерялась. Аллергии, болезни — все мимо. Я только глотала слезы и мечтала закрыть глаза и очутиться в другом месте и в другое время.
— Ты замерзла, — Юля помогает вдеть окоченевшие руки в рукава ее батника и обнимает меня за плечи. — Ты сколько тут в коридоре просидела на сквозняке? А на тебя одна футболка.
Лишнее подтверждение моей собственной беспомощности. Даже не оделась. Не подумала ни о чем. И не поговорила с Платоном о том, что его беспокоило все это время. Верила, что он нормально перенес сначала ссору с Юлей, потом разговор с моей мамой, а потом еще и мою ненужную любовь…
— Это я виновата… — шмыгаю носом. — Что он тут оказался…
— Нет, — серьезно отвечает Юля. — Если кто из нас виноват, то я. А ты, Лея, была рядом с ним и спасла ему жизнь. И ты еще и виновата? Вот я только и доводила его все это время…
— Он все равно тебя любит.
— И я его тоже очень люблю. Жаль, чтобы понять это, надо было оказаться здесь… Когда я на репетиции услышала от тебя, что отец в больнице, у меня вся жизнь перед глазами промелькнула. Я же всего-то и хотела, что пожить своей жизнью. Вот и вспылила из-за этого дома… Но я не хочу его терять насовсем, Лея. Не готова. Да, у него есть заскоки с контролем, с единоличным принятием решений, а у нас были проблемы в отношениях, но, блин… Он все еще мой папа, который дал мне все, что у меня есть. И его люблю.
— И я тоже, — реву.
— Дуреха вообще, — всхлипывает Юля, обнимая меня еще крепче. — Ну, правда, могла мне сказать и раньше!
— Не могла. Поверь… Как будто блок какой-то стоит. Я столько лет молчала, что сейчас просто язык не поворачивается. Не знаю, почему.
Юля гладит меня по волосам, как когда-то меня гладила только мама.
— А он? Не признавался тебе?
«Ты, конечно, надеешься, что ему просто надо больше времени, чтобы понять себя… Но нет, Лея. Правда в том, что Платон никогда не будет твоим».
Трясу головой, надеясь, что слова Оксаны наконец-то исчезнут из памяти.
— Было не до того, — сухо отвечаю. — Он тяжело перенес твой переезд, хотя и делал вид, что он Железный Человек и ему все нипочем.
— Типичный папа, — закатывает глаза Юля.
— Юленька! Лея! — в коридоре появляется Ида Марковна.
Мне приходится снова повторить все, что я уже говорила Юле. Правда, пересказывая события матери Платона, я теряюсь, ведь мы с Платоном были одни в его квартире. Но бабушка Юли не спрашивает, что я потеряла у Дмитриевых, когда самой Юли там не было. Может быть, Иде Марковне просто не до того. Госпитализация сына забирает все ее внимание и силы.
— Хорошо, что ты была с ним, — только и говорит она. — Пойду, найду врача. Он когда-то Сергея лечил…
Жизнь отца Платона тоже прервал сердечный приступ. Меня бросает в холодный пот. Но Платон же нестарый, правда? Ему только тридцать восемь, проклятье!
— Лея, все будет хорошо, — говорит Юля.
У меня что, все на лице написано? Это я ее успокаивать должна.
— Лея! — а это уже моя мама. — Девочка моя!
Стоит маме меня обнять… И все, плотину прорвало. Я наконец-то могу перестать быть взрослой. Теперь здесь хватает людей старше меня, у которых полно полезных связей, а еще они наверняка знают группу крови своего сына или отца. Тогда как я оказалась бесполезной почти во всем.
Ида Марковна приходит с врачом, другому — уже звонит моя мама. А после из-за поворота появляется Никита Ростов. Это, конечно, совсем не его профиль и, слава богу, что в услугах судмедэксперта мы не нуждаемся, но у него тоже есть связи в нужных медицинских кругах.
Костя приносит чай, а мама привезла бутерброды. В коридоре перед палатой не протолкнуться. Медсестры уже косо на нас смотрят, но слово кривого сказать бояться.
Наконец, один из санитаров привозит Платона. На инвалидной коляске. Земля уходит из-под моих ног, а пластиковый стаканчик с горячим чаем пляшет в дрожащих пальцах.
Платона завозят в палату, куда я захожу последней. Юля, Ида Марковна, Костя и Ростов, а потом и моя мама тут же обступают кровать, к которой я просто-напросто боюсь подступиться.
Мне страшно.
Мне дико страшно услышать диагноз, который Платону уже поставили, а еще его готовы выписать…
Стоп. Что?
Кардиолог говорит на чистом медицинском наречье, которое для остальных на нормальный человеческий язык переводит Ростов. Ида Марковна взбивает подушку на постели, хотя Платон не собирается ложиться. Он сидит, и Ида Марковна после подушки принимается то и дело обнимать сына.
— Я в порядке, мам, — тихо говорит он. — Ты же слышала. Так что приглашать судмедэксперта вы поспешили.
Ростов пожимает руку коллеге и, обещая вернуться, уходит вместе с ним. Диагноз прошел мимо меня, в памяти остались только обрывки слов: аритмия, давление, полный покой.
Я так и стою возле дверей, сжимая в одной руке остывший чай.
Возле Платона суетится Ида Марковна и Юля. Она наконец-то впервые за эти дни обнимает отца и говорит с ним не на повышенных тонах. Я вижу, как он стискивает ее плечо и целует в лоб. Потом пожимает руку Косте и говорит, что спасибо, что они хотя бы Егора не притащили.
А моя мама говорит, что Платон теперь так просто не отделается и, если понадобится, она обещает его и с того света достать.
И тогда-то все и оборачиваются.
Смотрят на меня, как будто чего-то ждут. Я чувствую себя также неловко, как на семейных торжествах, когда твой черед говорить тост.
От мысли, что здесь обе наши семьи и все они уже знают о нас с Платоном, у меня тоже подскакивает давление. В ушах шумит.
Платон смотрит на меня. И хотя в палате хватает людей, я вижу его одного. Не знаю, куда смотрели врачи, но впалые глаза и темные круги под глазами явно не свидетельствуют о том, что с ним все в порядке. Сердце снова болезненно сжимается.
— Иди сюда, конспираторша, — с кривой ухмылкой говорит он.
Смеются все, кроме меня.
Делаю несколько шагов. Палата небольшая, но кажется, что Платон сейчас на другом конце света. Не могу поверить в то, что это происходит на самом деле. Жутко непривычно, что теперь я могу вот так на глазах у всех подойти к нему и коснуться.
Даже обнять.
И мне больше не нужно отсчитывать про себя три секунды, чтобы эти объятия не казались неприличными или их можно было принять за что-то еще.
Все уже знают, что мы вместе.
Платон обнимает меня в ответ. Крепко, до хруста костей. И даже сажает рядом с собой, пока остальные продолжают стоять.
Черт, а я-то надеялась, что запас слез в моем организме истощился еще после коррекции зрения. Но нет, я опять плачу, уткнувшись в его плечо. И не могу разжать объятия.
— Все хорошо, Лея. Со мной все хорошо… — тихо говорит он, касаясь моей спины.
Он продолжает меня обнимать, пока прощается с Костей и Идой Марковной.
— Мы вас подвезем, Сара Львовна? — говорит Юля со знакомым напором. — Пойдемте, в машине как раз места всем хватит.
Моя мама медлит.
По привычному сценарию я должна уйти вместе с ней. Но я поднимаю на нее взгляд, утираю слезы и обещаю позвонить. В ее глазах тоже стоят слезы, когда она выходит последней.
Перевожу взгляд на Платона. Он тоже смотрит на меня.
— Видишь, со мной все в порядке, а ты испугалась…
— Я слишком сильно тебя…
Он не дает договорить.
Затыкает меня поцелуем, порывистым. Стремительным. Страстным. Целует, пробуя на вкус. Прикусывает нижнюю губу и зализывает языком место укуса.
— Ты не хочешь, чтобы я говорила это? — успеваю выпалить, а он уже опрокидывает меня на постель, нависая сверху.
Снова целует, опираясь прямой рукой возле моей головы.
— Не надо... — шепчет между поцелуями. — Просто не надо…
— Все усложнять? — подсказываю.
— Убивать меня раньше времени.
— Что это значит? — отталкиваю его. — Так ты поэтому в больницу попал? Это тебя мои признания довели?
Пытаюсь подняться, но Платон успевает перехватить мои запястья и вжимает обратно в постель. Он как утяжеленное одеяло, что не дает вертеться в постели. И я быстро выдыхаюсь, перестаю сопротивляться.
Быстро уловив смену настроения, Платон ведет носом по моей челюсти, а после по шее. Жадно втягивает в себя мой аромат.
— Просто доверься, хорошо? — говорит. — У тебя было предостаточно времени, чтобы смириться с тем, что ты чувствуешь. А я успел забыть, каково это, когда ты даже дышать не можешь…
— Я не понимаю…
Его губы снова опускаются на мой рот.
Поцелуи воспламеняют, сбивают с толку, и будь я сильнее, я бы оттолкнула его, привязала к этой больничной койке и не отпустила бы, пока он не дал мне ответы на все вопросы. Но вместо этого меня выгибает дугой, когда, справившись с батником, Платон задирает мою футболку.
— Просто я не мастер говорить… — выдыхает он прежде, чем накрывает губами мой сосок. — Особенно о чувствах.
Сильный укус посылает по телу разряд тока. Голова кружится от потребности, радости, от того, что это его жесткое тело под моими руками. Что его сердце все еще бьется.
Он возвращается к моему рту, продолжая пальцами терзать грудь.
— Останься со мной, — произносит между поцелуями. — Мне мало оставшихся недель… Я не хочу, чтобы ты уезжала. Вот, что я пытаюсь сказать.
Сердце делает в груди кульбит. Смотрю в его горящие зеленые глаза.
— Ты это серьезно?
Кивает.
— Не обещаю, что со мной будет просто…
Он снова наклоняется к моим губам, тянет зубами нижнюю, так что по телу проносится волна сладкой дрожи.
— Но тебе точно будет со мной хорошо.
Я вдруг понимаю, что Платон успел одной рукой расстегнуть на мне джинсы. Его пальцы забираются под мое белье. Щеки горят, а призыв одуматься и не прибегать к таким откровенным ласкам сейчас, когда в любой момент сюда могут войти, так и остается невысказанным.
Стоит ему коснуться меня, и я больше не вижу причин сдерживаться. Мои бедра сами подаются навстречу его пальцам. Медленно поглаживая, Платон не сводит с меня глаз.
— Тот же взгляд… Я просто хотел увидеть этот взгляд, Лея… Больше ничего не говори. Сейчас мне достаточно даже этого.
Я все еще ничего не понимаю.
Он углубляет поцелуй, повторяя пальцами порочные движения своего языка у меня во рту. Висну на его шее, обхватив ее одной рукой, и скрещиваю ноги за его спиной. Позволяя делать со мной все, что ему захочется.
Неужели все позади? Бесконечные сомнения, метания, отрицание и бесконечный страх быть отверженной… Неужели больше не надо притворяться, врать самой себе и всем вокруг, и просто наслаждаться ожившими наяву мечтами?
Платон точно знает, как подвести меня к пику. Его движения ускоряются, костяшки пальцев ритмично ударяются о самые чувствительные части моего тела, пока два его пальца…
— Лея, я все еще жду твоего ответа.
Его пальцы вдруг замедляются. Рука едва-едва движется у меня между ног, и от каждого случайного прикосновения меня подбрасывает, будто от удара током.
Сердце захлебывается, дыхание застревает в легких.
— Ты останешься со мной?...
Я лежу перед ним с разведенными ногами и, пусть на мне все еще есть джинсы, но его пальцы сейчас во мне, творят невообразимое и бесстыдное. Уже, наверное, можно перестать ходить вокруг да около?
— Даже если ты сам никогда мне не признаешься?... — выдыхаю я, поддаваясь к нему бедрами.
Страх, поселенный в сердце Оксаной, все-таки вырывается наружу.
При этом я все равно двигаюсь сама, едва уловимо трусь о его пальцы, стараясь не упустить отголоски прерванного наслаждения, потому что Платон, замерев, останавливается полностью.
И вдруг отводит в сторону свои глаза, хотя еще мгновение назад пожирал меня целиком.
Рука, на которую он опирался, подводит его. Или он делает это специально, чтобы избежать ответа, не знаю… Но Платон едва не падает на меня сверху. В последний момент успевает опереться на локоть, а потом быстро сгребает меня за плечи и целует.
— Не забегай вперед… — быстро шепчет он. — Просто скажи сейчас, что останешься…
Его пальцы приходят в движение. Он ласкает меня быстро, точно зная, как добиться лучших результатов, не причиняя при этом боли.
Острое наслаждение взмывает к горлу. Кровь в венах превращается в раскаленную лаву, которая проносится по телу, сжигая остатки надежды.
Она была права…
Он никогда мне не признается.
Оксане что-то известно, чего до сих пор не знаю я. Может быть, когда они были вместе, он четко обозначил свою позицию. С него станется… А со мной… Что с меня, влюбленной дурочки, взять? Я ведь согласна на все ради него, и он это уже знает.
Всхлипываю, глотая воздух.
Стискиваю бедра, сжимая его руку, но он все равно сильнее. И не замедляется ни на йоту. Вторит движениям языка, воспламеняя, сжигая и уничтожая остатки самообладания. Гордости. Здравого смысла.
Моей любви хватит на двоих?
И так ли нужны эти глупые слова, если он будет рядом?
Я столько лет молчала, но все равно получила свое. Вот он, подсвеченный фейерверками финиш, за которым у меня может быть все, о чем я мечтала.
Платон заглушает мой стон поцелуем, продолжая своими руками возносить меня все выше и выше. Обещает языком тела то, что никогда не произнесет ради меня вслух.
И мне должно быть этого достаточно. Ведь с ним я могу быть только на его условиях.
— Лея, мне нужен ответ...
— Да… Да!... ДА! — кричу я в полную силу, совершенно позабыв о том, что мы все еще в больнице.
В одной из палат с незапертой дверью, где у меня от силы удовольствия даже пальцы на ногах поджимаются, а потолок принимается вращаться.
А на глазах опять слезы.