Глава 41
— Уже можно открыть глаза? — спрашиваю, поерзав на сидении.
— Не-а, — по голосу чувствую, что Платон улыбается. — Еще не приехали.
Меня отбрасывает в сторону, а звук шин меняется. Вместо асфальта, похоже, свернув, машина теперь едет по гравию.
Последние пятнадцать минут, а может меньше, я провела с закрытыми глазами. Хорошо, что за рулем сидит Платон, а не я.
— Ненавижу сюрпризы, — шепчу. — Можно уже открыть?
— Нетерпеливая какая. Нельзя. Осталось совсем чуть-чуть.
Машина притормаживает, но мотор продолжает работать. Слышу лязг металла и медленный скрежет, от которого воображение начинает работать не в ту сторону.
— Ужасный звук, — замечаю. — Слышала такой только в ужастиках. Если бы я тебя не знала, уже выпрыгнула бы из машины и огородами мчалась обратно в Питер.
— Умные маньяки приучают к себе жертву постепенно, — загадочно отвечает Платон, за что и получает от меня удар по… плечу.
Я целилась в ребра, но что я могу с закрытыми глазами.
Он перехватывает мои руки, обездвиживая. Чувствую его дыхание рядом со щекой, а потом прикосновение к губам. Платон целует меня нежно и невесомо, а потом говорит:
— Открывай!
Распахиваю глаза.
И не могу усидеть на месте.
Когда Платон заглушает мотор, я уже, распахнув дверь, выхожу наружу. Вокруг меня большой и окруженный забором участок. Здесь еще много строительного мусора, а сам двор вообще не облагорожен. Но здесь уже есть детская площадка. По виду она такая мощная, что переживет, наверное, и атомную войну в случае прямого попадания.
Рядом с детской площадкой возвышается единственное дерево на участке — огромная синяя ель.
— Она здесь росла?
— Нет, — улыбается Платон. — Здесь вообще пустырь был.
А в шагах ста возвышается двухэтажный деревянный дом с огромными окнами. На его покатой крыше лежит снег, как и везде на участке. Вот почему ворота открывались с таким трудом и скрипом, а машина забуксовала на въезде.
— Так вот ты какой, плод раздора в семействе Дмитриевых, — делаю глубокий вдох.
Мороз покалывает щеки.
— Пойдем внутрь, — тянет меня к дому Платон.
Внутрь приходится пробиваться с боем. Снега здесь по колено. Один раз я падаю, но Платон быстро поднимает меня на ноги.
— Хуже ребенка, честное слово, — рычит он. — Намокнешь — не согреешься потом. В доме отопления сейчас нет. Как включим и он прогреется, вот тогда и лезь в снег, сколько влезет.
— Слушаюсь, папочка.
— Лея!
Он вжимает меня в свое тело и целует. Так страстно, что снова становится жарко.
Потом тянет за собой на крыльцо, где заставляет отряхнуть весь снег с одежды и обуви и только потом открывает дверь. Снимает сигнализацию и выдыхает, глядя на темную гостиную. Изо рта вырывается облачко пара.
— Да уж, не май месяц… Куртку не снимай, обувь тоже. Хорошо отряхнулась?
— Да, Платон Сергеевич. Хоромы свои показывать-то будете?
— Не-а, — говорит он, сгребает меня в охапку и целует. — Сначала по заднице тебе дам.
И тут же исполняет угрозу. Но через одежду я почти ничего не чувствую.
— Нравится меня злить? — шепчет.
— Очень, — целую его в ответ. — А тебе нравится меня шлепать. Так что мы квиты.
— Каюсь, грешен.
Не прерывая поцелуя, он пытается добраться до моей голой кожи, но на мне слишком много лишней одежды. Зимняя лыжная куртка, штаны с подтяжками, свитер, колготки…
— Короче, быстрого секса не видать, — вздыхает Платон. — Пока тебя разденешь, матрешка, забудешь, зачем раздевал.
— Сам сказал, тепло одеться, — пихаю его в бок. — Давай уже отойдем хоть на метр от двери, озабоченный.
— Ладно, ладно… Ну в общем, это холл. Там лестница на второй этаж, а там, за дверью, кухня.
— А вы точно экскурсовод? — смеюсь. — Хотелось бы больше подробностей. Например, зачем тебе вообще такой огромный домище? Я думала, тут что-то вроде дачи. Шесть соток, грядка огурцов. Мама всегда говорила, что с возрастом тянет к земле…
— Нет, ты точно нарываешься, — цедит он.
С хохотом срываюсь с места и бегу к той самой лестнице. Она широкая, с коваными перилами. Изгибается на второй открытый этаж, как в особняках из голливудских фильмов. Кто бы ни был архитектором дома, постарался он на славу.
В пустом доме мой топот ничего не заглушает, а эхо только добавляет громкости. Ни ковров, ни светильников здесь еще нет. В белых стенах торчат провода для будущих ламп, бра и прочего.
Несусь по длинному коридору мимо распахнутых светлых дверей. Пустая комната, снова пустая, третья вообще склад оставшихся отделочных материалов.
И только возле четвертой я все-таки притормаживаю.
Возле розовых стен стоит узкая кровать с белым, как фата невесты, балдахином. Там же рядом с кроватью люлька, которая, впрочем, по размеру больше подошла бы кукле, а не ребенку. И тем более в нее не поместился бы Егор.
Платон замирает на пороге комнаты, тогда как я, сгибаясь пополам от смеха, трогаю балдахин и смотрю на узкую кровать, на которой спят очень маленькие девочки. Но никак не замужняя дочь.
Платон смотрит на мою истерику с мрачным видом, а потом говорит:
— Да нормальный балдахин, чего ты…
И вызывает у меня новый приступ смеха.
— Тебе еще повезло, что Юля это не видела. Я бы убила… А мы тоже тут спать будем? Чур я сплю под балдахином, а ты тогда тут, — показываю на люльку.
Платон закатывает глаза, качая головой, но я вижу, что он улыбается. Он уходит, и я иду за ним.
В глубине коридора на потолке появляется хотя бы вкрученная лампа вместо проводов, а еще там оказывается одна, все-таки обставленная спальня.
Ну как обставленная…
Там есть кровать. И при виде огромной кровати не могу сдержаться:
— Ого. А чего себе балдахин не приделал?
Платон только сверкает глазами в ответ, выходит из спальни и спускается на первый этаж по другой, менее пафосной лестнице. Та приводит сразу на кухню.
— Козырное место ты себе для спальни нашел. Удобно ночью перекусы незаметно для остальных наворачивать, — замечаю.
— А то.
Пока Платон возится с отоплением, осматриваю огромную кухню. В этом доме все большое, просторное, минимум стен и максимум воздуха. Может, так кажется, потому что здесь еще мебели почти нет, кроме двух с половиной кроватей, но если грамотно обставить дом, то ощущение простора, наверное, никуда не денется…
А уж елка… Какой красивой она будет, если нарядить ее на Новый год. Прямо во дворе. Своя пушистая трехметровая красавица!… Это же кран надо вызывать, чтобы всю ее нарядить?
Так.
Это что еще за мысли? Платон просто привез меня показать дом, который стал яблоком раздора в его семье. Никто меня еще тут хозяйкой не назначал. Надо унять воображение.
— Принесу продукты, пока все не замерзли в багажнике, — Платон обнимает меня со спины. — Приготовишь быстрый простой ужин?
— Яичница с беконом подойдет?
— Идеально.
После того, как доставка прошла успешно, занимаюсь ужином, а Платон, подхватив лопату, возвращается обратно во двор. Несколько раз чуть не порезалась, пока смотрела, как он отбрасывает снег сильными мощными гребками.
В доме, похоже, заработало отопление, или просто я согрелась, так что куртку скидываю, но раздеваться полностью еще рано.
Когда еда почти готова, достаю одноразовые тарелки, которые мы захватили с собой, и стаканчики для чая. Как чувствовала, не зря в магазине прихватила и простую бумажную скатерть. Как сразу заиграла сервировка!
Платон возвращается. Тоже сбрасывает куртку и садится перед дымящейся тарелкой, не сводя с меня взгляда, пока я режу хлеб.
— Что такое? — прожевав горбушку, спрашиваю.
— Хочу встретить Новый год здесь, с тобой.
Откладываю надкусанный хлеб в сторону. Еще мгновение назад голова кружилась от счастья, но теперь я почему-то снова вспоминаю, что не могу требовать вслух ответных чувств.
А еще лучше самой не признаваться, как бы сильно этого не хотелось. И не задавать вопросов о том, какие у нас отношения теперь и к чему это все приведет.
Он обещал быть рядом, а я обещала остаться. Просто и без дополнительных сложностей.
Так что прыгать от радости к нему на колени и рассказывать между поцелуями о том, что я уже знаю, в какие цвета мы должны покрасить спальню, и что обязательно нужно успеть забронировать кран для этой елки, всего этого делать я не буду. Это слишком личное… После таких слов следует признаваться в любви, а еще наслаждаться звучанием тех же трех слов в ответ.
Простых слов, которых я никогда не услышу.
Пауза затягивается, Платон не сводит с меня взгляда.
— Тебе просто надоела квартира, — прочищаю голос. — Ищешь новые места для секса, да?
— Может быть, — соглашается он. — Очень вкусно, спасибо.
— Пожалуйста…
Я люблю тебя.
— Лея… Что с тобой?
— Просто хочется быстрее скинуть всю эту одежду. Дом скоро прогреется?
Платон говорит о котле, который ему посоветовал прораб. О технических характеристиках, а я заставляю себя разжать кулаки и взяться за вилку.
Ничего такого, ничего такого же не случилось.
Ну почему я не могу радоваться, когда уже получила больше, чем мечтала? Почему мне все равно недостаточно того, что у меня есть?
После чая мне становится жарко, а может, это закипает ярость. Хотя больше похоже на невысказанные признания. Они, как забытые угли, тлеют в моей душе, и один случайный сквозняк может разжечь их и привести к катастрофе.
Платон тоже доел. Он чувствует меня, не знаю как, но ему достаточно быстрого взгляда на мое лицо, чтобы понять, когда мое настроение меняется.
Хотя мы все равно о чем-то продолжаем говорить, но все это фон. Помехи. Как включенное радио. Невысказанные слова, как невидимая паучья паутина, свисают вокруг нас, обвивая в кокон.
Я боялась признаться. Столько лет молчала… А теперь больше всего на свете, осмелев и сказав, что готова ради него остаться в России, я хочу признаваться ему. Говорить о своей любви к нему. Постоянно.
«С новым годом… Я люблю тебя».
«Приятного аппетита… Я люблю тебя».
«С добрым утром… И, кстати, сегодня я люблю тебя еще сильнее».
Вместо этого, стиснув зубы, выбрасываю одноразовую посуду, а продукты убираю в холодильник.
За окном темнеет, но на кухне нет света. Только свечи, которые мы привезли с собой. Это огромный пустой и тихий дом, полный в нашем распоряжении.
И в котором невыносимо жарко.
— Сколько градусов ты поставил? — бросаю взгляд на термостат.
— Достаточно, чтобы ты не замерзла, когда будешь лежать голой на этой мраморной столешнице.
Он подхватывает меня за талию и усаживает на столешницу, на которой мы только что ужинали.
— Лея, ты слишком громко думаешь… — его губы проходят по моей щеке, опускаются на шею. — Не надо…
— Но я…
Люблю тебя.
Нельзя. Не надо говорить ему это.
— Тогда сделай так, чтобы я перестала думать.
Хотя бы сегодня.