Глава 42

Меня будит жужжание телефона, и в первую секунду после пробуждения я никак не могу понять, где это я оказалась и что это за пустая спальня с одной только огромной кроватью посередине.

А ведь живу здесь целую неделю.

Телефон на бесшумном режиме елозит по полу, так как ни прикроватных тумб, ни стульев все еще нет. Я эту тему не поднимаю, а Платон вроде как нехватки мебели никак не ощущает.

В полумраке кое-как хватаю телефон за край, но вместо того, чтобы вытащить, неаккуратным движением отправляю под кровать. Вылезаю из-под одеяла, припадаю к полу и все-таки достаю проклятый кусок пластика.

Платон все еще спит. Неудивительно. После умопомрачительного секса этим вечером я и сама проснулась с трудом. Его ремень, которым он связывал мои руки, все еще лежит тут же, на полу…

Щеки заливаются краской, когда вижу, что Юля звонит уже во второй раз. Первый ее звонок я благополучно не услышала. Слишком глубоко спала.

— Привет! — отвечаю шепотом.

— О, Лея! Наконец-то!... Кхм, я тебя не отвлекаю?

Уже нет, слава богу.

Сейчас не так поздно, как мне казалось. Просто жизнь без цивилизации накладывает свой отпечаток — мы встаем рано и ложимся тоже рано, как следует друг друга измотав. А хороший секс, оказывается, работает лучше любого снотворного.

— Все в порядке, Юль. Что такое? Случилось что-то?

— Видишь, я их не отвлекаю! — кричит куда-то в сторону Юля.

Я и забыла, что она любит все обсуждать с Костей.

— Значит, не мне одному сегодня не везет, — отзывается ее муж.

Натягивая на ходу вязаный кардиган, выхожу в коридор и прикрываю дверь спальни. По этому дому впору ходить со свечой, как в средневековье — работающие светильники можно пересчитать по пальцам одной руки. Их мы даже не выключаем.

Удивительно, но мне в таком огромном доме совсем не страшно даже в темноте. Спускаюсь по лестнице, пересекаю погруженный в полумрак холл, направляясь к кухне. Дверь кухни распахнута. Ступаю по карамельному прямоугольнику света, будто по ковру, и захожу внутрь. Привычно прикрываю дверь, а потом понимаю, что это лишние предосторожности. Платон все равно не услышит моего голоса из спальни.

За окном опять метет. Пожалуй, нужно обзавестись чем-то серьезнее одной лопаты. В одиночку такой двор не вычистить, хотя Платон и говорит, что ему нравится такой вид утренней зарядки.

— Папа рядом? — шепчет Юля, как будто он может ее услышать.

— Он спит.

— Так рано лег спать? Он что, плохо себя чувствует?

— Юля! — смеется Костя на заднем плане. — Я думаю, он спит не потому что ему плохо. А как раз наоборот.

Господи. Я еще думала, что замерзну? У меня теперь горит и лицо и шея. Наливаю себе воды и осушаю залпом.

— Ох, — говорит Юля. — Ладно… Но я точно не помешала?

— Точно. Мы здесь просто раньше обычного ложимся, больше делать нечего. Света почти нет, телевизора вообще нет, а интернет только в телефоне, но ловит все равно плохо.

— Звучит… ммм, классно, — без особо энтузиазма отзывается Юля. — Ты не подумай, я правда рада за вас, просто я в шоке…

Потому что мы с Платоном вместе?

— Как можно жить без света?!

Ах, поэтому.

— Нормально, — пожимаю плечами. — Тем более, это же не навсегда. Будет здесь когда-нибудь и свет, и мебель… Дом очень классный.

— Не надо. Я все еще злюсь на отца, — предупреждает Юля.

Ясно. Значит, с комплиментами дому лучше подождать. А про балдахин и одноместную кровать вообще не рассказывать.

— А на меня?

— Наверное, нет. Ты не выбирала, в кого влюбляться. Я помню твои слова. И ты ведь… хотела разлюбить его, правда? Ты честно пыталась заводить отношения с другими в Израиле.

— Да, было дело.

— И я помню, как тебе было больно, когда он был с другими… Так что, знаешь… За тебя я рада. Честно. За него тоже. И хорошо, что он здоров и на этот раз пронесло… Но за все остальное! Ууу, как вспомню!

— Он бывает невыносимым, — соглашаюсь.

— Сущим Дьяволом!

— Да, я сама иногда убить его готова голыми руками.

Особенно когда он смотрит на меня таким взглядом, что я готова взлететь на месте, но молчит.

— Но ты его все равно не разлюбила? Несмотря на все это?! Ты столько лет о нем мечтала, а теперь вы вместе. И как? Ну, знаешь, как иногда бывает, когда сохнешь по кому-то годами, а потом бац — и все, разочаровалась!

— Тебе-то откуда знать, как это бывает, — смеюсь.

— С этого места поподробней! — кричит Костя откуда-то издали. — По кому это ты годами сохла?

Юля, видимо, отошла от мужа, но тот все равно все услышал. Неудивительно, живут они теперь в однушке втроем. Там при всем желании особо спрятаться негде.

— Расслабься! — кричит Юля Косте, а потом сразу мне: — Девочки на балете рассказывают. Я-то, конечно, не знаю. Я Костю сразу полюбила и как-то… уже не представляю своей жизни без него.

Слышу шорох и звонкий поцелуй.

— Ладно, так и быть не буду пересаливать твой шпинат, — ворчит Костя.

Слышу знакомый стук ножа, шипение масла на сковороде. Потом звуки приглушаются. Юля опять ушла от мужа, чтобы поговорить.

— Как я по вам обоим соскучилась… — выдыхаю. — И по Егору тоже. А еще я очень за тебя рада, Юль. Честно.

Вместо звуков кухни раздается писк игрушек. Наверное, Юля села ближе к сыну. 

— Знаешь, я тоже рада, что ты все-таки смогла обрести счастье. Ты так боролась за него, Лея… Так упрямо твердила, что никого другого мужчины для тебя не существует. Надеюсь, мой отец это ценит. Если нет… Черт, я сама его прикопаю на том дворе. В доме же есть двор, да? Он говорил, что есть.

— Ага. И елка. Огромная синяя ель. А горки!… Просто Диснейленд на заднем дворе, Платон превзошел сам себя. Егору обязательно понравится. Как он?

— Пытается сесть! Ну как сесть… Начал переворачиваться на живот и стоит на четвереньках!

— Уже прогресс. Поздравляю. Не переживай, обязательно сядет. Он умный малыш.

— Лея, я так по тебе скучаю… — вздыхает Юля. — Как будто ты снова в Израиле.

— И мне вас тоже не хватает. Приезжайте, может, на Новый год? Елку нарядим вместе? Хочешь? Одни мы не справимся.

— А можно? — нерешительно спрашивает Юля. — Или у вас были свои планы в этой вашей темноте, без интернета и телевизора, а?

— Да брось, это же праздник. Поедем вместе шары выберем, хочешь? Тут такая огромная елка, что нужно будет скупить, наверное, весь магазин. Ты не представляешь, сколько всего понадобится, чтобы ее нарядить…

— Аааааа, как круто, — выдыхает Юля. — Очень хочу… Давай через неделю?... У меня сейчас напряженный график репетиций, а там уже полегче будет. Ближе к праздникам. И я знаю один офигенный магазин с новогодними украшениями, там такие елочные игрушки, закачаешься!

— Супер… Когда скажешь, тогда и поедем. А нам сначала надо двор расчистить, чтобы к этой елке вообще подойти. Если снег так и продолжит идти… Черт, тогда вам придется выкапывать нам вместе с домом и этой трехметровой елкой.

Юля смеется, потом замолкает, но не торопится прекращать разговор.

Я тоже. Я смотрю на темный силуэт елки, ее заметает. Пушистые темные лапы подрагивают на ветру, как будто она тоже машет Юле.

— Лея, кто бы мог подумать, что будет вот так, как сейчас, правда? — шепчет Юля. — Я так рада. Правда… И мне очень стыдно за все, что я наговорила и тебе, и ему… Как думаешь, папа меня простит?

— Я вижу, как ему не хватает тебя… Вы же раньше были только вместе. Всегда.

— Ой, ну хватит. У меня уже глаза на мокром месте.

— Тогда серьезно, — сразу меняю тон. — Почему ребенок до сих пор не спит?! Егору нужен режим. Он давно должен быть в постели, Юль!

— Начина-а-а-ается! Если он будет рано ложиться, то он меня даже видеть не будет! Сейчас поужинаем, и я пойду его укладывать. Сегодня моя очередь. Не волнуйся так за нас, Лея. И потом это ты всегда рассуждала и казалась чуть старше, чем тебе на самом деле. Это не для меня ложиться сразу после заката, как некоторые престарелые пенсионеры!

Чтоб все пенсионеры так отжигали перед сном…

— Ужин готов! — доносится с кухни вместе со звоном тарелок.

— Люблю тебя, Лея. Папе привет!

— Пока, Лю. Спасибо, что позвонила.

Спрятав телефон в кармане кардигана, стою какое-то время, глядя на падающий снег.

Променяла бы я то, что у меня есть на шумные вечеринки после полуночи, на жизнь в городе, где нет такой собственной елки во дворе? Где нет тишины и снега уже даже не по колено, а куда больше?

Нет.

И пусть все складывается не так идеально, как я представляла. Но и не все так плохо, как мне казалось в больничной палате.

Хотя свет нам точно не помешает. Я тихо матерюсь, когда влетаю мизинцем в лестничную ступень, а весь остаток до спальни немного хромаю. Особенно если Юля с семьей все-таки приедет на праздники…

Тихо юркаю под одеяло, стараясь не разбудить Платона. Тру между собой озябшие ноги, как вдруг он с шумом переворачивается ко мне. Вжимает в свое горячее обнаженное тело.

— Давай сюда свои ледышки… — шепчет он хрипло.

Прижимаюсь пальцами ног к его ногам. Вот теперь можно и поспать.

— Кто звонил?

— Юля… Позвала их елку украшать…

— Согласилась?

— Да. Тебе привет…

По его дыханию чувствую, что он еще не спит. Кто бы мне сказал, что когда-нибудь я буду в его постели передавать ему привет от собственной дочери… Я бы рассмеялась во весь голос, услышь я такое.

— Нужно обставить им комнату… — продолжаю. — И свет провести.

— Да брось, достаточно провести интернет. Если у них будут гаджеты, остальное они не заметят… Займешься?

Резко переворачиваюсь к нему лицом.

— Ты хочешь… Чтобы обустройством твоего дома занялась я?

Он только смотрит на меня. Как же бесит вот эта его способность — глядеть абсолютно непроницаемыми глазами.

Я тут за неделю себя уже извела, потому что непонятно, на каких правах я живу в этом доме. Можно мечтать, что вот тут будет стол стоять и какие стулья нужны на кухню, или лучше не надо? И диван в гостиную Платон будет выбирать сам, потому что только ему тут и жить? А он так просто говорит: «Займешься?»

Нет, конечно, дело не в признаниях… Но и в них тоже. Без очевидного признания чувств в его постели, в его доме я чувствую себя на птичьих правах. В квартире было легче, а тут… В доме все вопит о том, что ему нужен хозяин. И хозяйка тоже.

Успеваю только моргнуть, а он уже нависает сверху. Проводит языком по моей губе и коленом разводит мои бедра. Есть очевидное преимущество в том, что Платон предпочитает спать голым. Не надо тратить время на раздевание.

Но с привычкой все острые углы сглаживать сексом надо что-то делать… Потом.

— Вот ты дуреха… — только и говорит Платон.

— И все же… — успею выдохнуть я, когда его пальцы впиваются в мои бедра.

— Ни в чем себе не отказывай… — шепчет он в мои губы.

— Я хочу заказать подъемный кран для того, чтобы нарядить елку во дворе, — выпаливаю на одном дыхании.

— Похвально, что в такую минуту ты думаешь о подъемном кране…

Меня выгибает, потому что он наполовину уже во мне.

— Ты забыл пре…

Он накрывает мои губы и снова не дает договорить. Делает глубокое движение, погружаясь в меня до упора. Обхватываю его талию ногами, а одеяло сползает куда-то на пол.

— Все, что хочешь, Лея… — шепчет он, двигаясь медленно, сладко и томительно. — И подъемный кран, и что угодно…

Распахиваю глаза, но зрение все равно подводит.

— А ты? Что хочешь ты, Платон?...

Криво ухмыляется, и сверкнувшая ухмылка бесит меня еще сильнее. Но сказать все, что я об этом думаю, не успеваю.

Мои глаза опять закатываются, когда он снова делает это свое движение бедрами, которое отправляет меня в космос.

— А разве не очевидно, кого и чего хочу я?... — шепчет он.

— Сказал человек, который требовал не использовать слова «очевидно» и «это и так понятно».

— Подловила, — широко улыбается он.

И снова целует, а потом двигается быстрее, так что я таю в его нежных объятиях и невесомых поцелуях…

После жесткого варианта со стянутыми его ремнем руками, широко раскрытым ртом и глубоким резким минетом, от которого уже першит в горле, этот секс и тот — как небо и земля.

Будто два разных мужчины. Два разных подхода. Порок и нежность. Греховность и целомудрие. Если бы пришлось выбирать между этими мужчинами, я бы не смогла сделать выбор.

Как в нем уживается такие противоположности, не знаю.

Вскрикиваю, когда он опускает руку туда, где наши тела соединяются. Сильнее впиваюсь ногтями в его спину и кусаю плечо, чтобы не кричать, а потом вспоминаю… Что меня тут никто вообще не услышит. Можно кричать, сколько хочется.

В пустой спальне эхо моих стонов будоражит меня саму. Я двигаюсь, откликаясь на его движения, расслабляюсь…

И Платон вдруг отталкивается от кровати, подхватив меня за талию, и садится на пятки. Я сижу на нем, но он помогает и, даже будучи снизу, ударяет бедрами так, что перед глазами темнеет.

— Лея, — шепчет он, не отрывая от меня глаз, — Лея…

Я двигаюсь рывками, запустив пальцы в его волосы. Сердце колотится, как ненормальное.

Я хочу услышать признание. Но сейчас его голос такой, такой… Надтреснутый, будто ему больно говорить. Как если бы у него была ангина.

Какого черта?...

Он снова меня целует, впивается в мои губы, вжимая полностью в себя, обхватывая руками так, что сдавливает грудную клетку, и я не могу сделать нормальных вдох.

Дышу быстро и часто. Или это оттого, что он принимается двигаться точно также? Быстро. Полностью внутри моего тела. Во мне.

Откидываюсь назад, упираясь одной рукой в кровать. И перестаю мыслить, оценивать, анализировать ситуацию. Дрожу всем телом под его руками. Одну он держит на моей талии, другой ведет от груди до живота.

И там будто касается нужной кнопки. Одно прикосновение большого пальца, смоченного его же слюной, и я падаю в пропасть, объятую огнем. Сгораю заживо.

Перестаю контролировать себя. Свое тело. Действия. И слова.

И последнее хуже всего.

Все, что я держала за семью печатями столько лет, обрушивается на Платона вперемешку с моими стонами. Мои желания, о которых он только читал в том альбоме, но которых было куда больше и которые я честно пыталась сдержать все это время, вырываются на свободу.

Глупо звучит, но во всем виновата елка.

И близость праздников.

А еще слишком много хорошего секса, который дарил незабываемые эмоции.

Вот они-то и переполнили котел, в котором кипели все эти годы мои чувства. Зря я в последние дни еще и накрывала его крышкой. Только ускорила неминуемый взрыв.

Платон снова прибегает к прерванному акту, как к единственному средству контрацепции. Нависает надо мной, ведет по своему члену рукой, изливаясь на мой живот, а потом босиком идет в ванную комнату, совмещенную со спальней.

Не произнеся ни одного слова.

Боже… Что я наделала? О троих детях от него точно можно было промолчать!

Из-за влажного полотенца снова становится холодно. Ощущение знакомое — будто отрезвела и вспомнила все, что творила спьяну. Совсем как тогда, после клуба

Мне безумно стыдно, и может, поэтому меня так колотит. Делаю вид, что просто замерзла и натягиваю одеяло до подбородка. А после жмурюсь и старательно изображаю спящую. Да, взяла и уснула за три минуты, пока Платон относил полотенце обратно.

Он тоже молча забирается обратно в постель. Не шевелясь, лежит на своей половине. Потеряв терпение, подглядываю за ним, приоткрыв один глаз.

Платон лежит на спине и смотрит в потолок.

Внутренности скручивает узлом, и я отворачиваюсь на другой бок, подтянув колени. Не хочу смотреть на него. Кажется, я только что все испортила… Опять. Он же просил… А я?

Платон с тяжелым вздохом поворачивается ко мне. Кровать под ним прогибается.

— Не притворяйся спящей, Лея… Я знаю, как ты дышишь, когда действительно спишь. А сейчас ты сопишь, как кролик, которого свора собак загнала в нору.

Неправда!

Но успокоиться не помешало бы. Медленный вдох… И медленный…

— Лея…

Выдох застревает где-то в легких. Я не дышу. Гортань сжата спазмом. Ну? Продолжай… Неужели?...

— Лея…

Снова этот измученный голос. Как могут признания причинять столько боли? Почему? Это ведь приятные чувства. Они приносят счастье, когда произносишь их вслух. И уж о чем Платону точно не надо переживать, так это о том, что они останутся без ответа. Это моя прерогатива в наших отношениях!

Платон делает глубокий вдох и выпаливает на одном дыхании:

— Лея, этот огромный и пустой дом… Он весь твой. Делай с ним, что хочешь.