Глава 21

Вадим вышел за ворота тюрьмы, не оглядываясь. Сзади – двадцать лет его жизни, прожжённые до основания, обугленные, как следы пожара. Впереди – холодный ветер, пустая дорога и новая ярость, которую невозможно утолить. Его лёгкие наполнились воздухом, но не облегчением. Воздух был слишком чистым, обжигающим. Вадим резко выдохнул и закурил сигарету, пытаясь подавить дрожь в пальцах. Парковка казалась пустой, тишина гудела в ушах. Но он знал, что его ждут. Чёрная «Мазда» стояла в стороне, у неё даже окна были тёмные, словно машина боялась быть узнанной. Когда дверь открылась, из неё вышел мужчина – коренастый, со щетиной и глазами человека, который слишком часто видел грязь этого мира и слишком часто принимал её правила. – Вадим, старик, – прохрипел он и кивнул головой. – Ну что, с возвращением? Вадим бросил сигарету под ноги и затушил её ботинком. – Не время для встреч с тёплыми объятьями. – Его голос звучал так, будто из него выжимали последние капли терпения. Мужчина кивнул, словно понимал всё без слов. Он залез в машину и вытащил папку, завёрнутую в кожаную обложку. – Вот. То, что тебе нужно. Прошлое, настоящее и всё, что между этим. – Он протянул папку и добавил: – Это о твоей девочке. Вадим взял её, но не открыл сразу. Он знал, что в тот момент, когда посмотрит внутрь, назад пути не будет. Солнце медленно поднималось над горизонтом, но он не чувствовал его тепла. Вадим сел в машину и хлопнул дверью. Они тронулись с места, но он едва заметил движение – всё его внимание было приковано к папке, которую он раскрыл медленно, словно это была взрывчатка. Первое, что он увидел, – фотография Дарьи. Доченька. Он даже не сразу узнал её. Ему пришлось вглядеться в её глаза, чтобы поверить, что это она – его маленькая девочка, которая когда-то цеплялась за его руку, чтобы не упасть, учась ходить. Но она выросла. Она была похожа на Ольгу: те же серо-зелёные глаза с бирюзовым оттенком, те же тёмные волосы, лёгкая улыбка, будто скрывающая что-то сокровенное. Но в ней было что-то своё, что-то ещё более нежное, чем в её матери. Что-то, что сразу вонзилось в его сердце и заставило его сжаться от боли. Он провёл пальцем по фотографии. – Ты выросла, чёрт возьми… – прошептал он, чувствуя, как внутри зашевелилось что-то болезненное. – Я пропустил всё. Но боль сменилась яростью, когда он перевернул страницу. Там была ещё одна фотография. Дарья с Егором Северовым. Они держались за руки, смеялись. А на следующем снимке – она рядом с Артёмом Северовым, её взгляд серьёзен, а его глаза прожигают её, как клеймо. Вадим сжал кулаки так сильно, что пальцы побелели. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как ярость обжигает его изнутри, как будто он только что вдохнул раскалённый воздух. Северовы. Эти сукины дети. Он швырнул папку на сиденье перед собой, но взгляд снова упал на фотографию Дарьи. И в этот момент ярость столкнулась с другой эмоцией – болью. Он закрыл глаза и провёл рукой по лицу, как будто пытался стереть с себя двадцать лет. Она моя дочь. Моя кровь. Её связь с Северовым была, как грязное пятно, которое он не мог вынести. Она связалась с теми, кто разрушил его жизнь. С тем, из-за кого он потерял Ольгу. Он ненавидел её выбор, но не её. Её он любил до боли в костях, до того, что мог бы разорвать этот мир на части, лишь бы защитить её. Я вытащу тебя из этого дерьма, девочка. Даже если придётся убить его собственными руками. Его взгляд снова упал на фотографию Артёма Северова. Он смотрел на неё так, как будто она была его. Нет, ублюдок. Она не твоя. Она никогда не будет твоей. Вадим взял фотографию Дарьи в руку и крепко сжал её, как обет. – Я сделаю всё, чтобы вернуть тебя, доченька, – прошептал он. – И если для этого мне придётся уничтожить каждого, кто стоит между нами, я это сделаю. Фотография скользнула по пальцам Вадима, как лезвие, оставив невидимый, но острый след на коже. Он прижал её к ладони так сильно, что края начали мяться. Дарья. Его девочка. Она стояла на фотографии у какого-то фонтана, с книгой в руках и лёгкой улыбкой, которая пробивалась сквозь смущение. Всё в её лице напоминало Ольгу, и это было, как нож в живот. Те же тёмные, волнистые волосы. Те же глаза, цвета грозового неба с оттенком зелени, которые могли за секунду завладеть всем твоим проклятым миром. Но в Дарье было что-то другое. Что-то ещё более нежное, чем у её матери. Ещё более уязвимое. Он провёл пальцем по её лицу на фотографии, задержался на линии подбородка, словно это могло дать ему ощущение близости. Грудь сдавило так сильно, что дышать стало невозможно. Она выросла. Чёрт бы его побрал, она выросла без него. Я пропустил всё. Первую школу. Падения с велосипеда. Выпускной. То, как она научилась прятать слёзы, чтобы никто не видел её слабости. Он ничего этого не видел. Её детство сгорело в его тюремной клетке, пока он смотрел в бетонные стены и ненавидел весь этот грёбаный мир за то, что он его посадил. Но не было ничего хуже того, что он видел сейчас. Вадим перевернул следующую фотографию, и его дыхание стало рваным. Дарья. Сын Северова. Этот мальчишка держал её за руку, а она улыбалась ему. Лёгкая, невесомая улыбка, как будто она принадлежала только ему. Нет. Чёрт возьми, нет. Он резко швырнул фотографию на сиденье, но взгляд сам вернулся к следующему снимку. Артём Северов. Тот самый ублюдок, который разрушил его жизнь. Его тень стояла за Дарьей, слишком близко. Слишком по-хозяйски. Он смотрел на неё так, будто она уже принадлежала ему. Сука. Она не твоя. Ярость вскипела в нём, как кипящая смола. Он сжал кулаки, его ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. Картинка перед глазами начала размываться. Он забрал мою Ольгу. Теперь он хочет забрать и мою дочь? – Нет, – прошипел Вадим, его голос был хриплым, будто прошёл через огонь. Он снова поднял фотографию Дарьи, дрожащими пальцами разгладил её, будто мог стереть с неё всё, что касалось Северовых. Она была его девочкой. Его кровью. Единственным чистым, что осталось в его проклятой жизни. – Ты моя дочь, – произнёс он шёпотом, но в этих словах слышалась клятва. – Не его. Не их. Он прижал фотографию к груди и закрыл глаза. Перед ним снова мелькнуло лицо Ольги в последний момент перед её смертью: расширенные глаза, слёзы, её руки, пытающиеся его остановить. Вадим с силой прогнал воспоминание, но не смог избавиться от ощущения, что снова всё повторяется. – Я не дам им забрать тебя, Дарья, – прошептал он, злоба прокатывалась по голосу, как раскаты грома. – Я вытащу тебя из этой грязи, даже если для этого придётся уничтожить каждого ублюдка на пути. Он провёл пальцами по лицу, пытаясь стереть слезу, но она уже успела скатиться вниз, оставив мокрый след на щеке. Ты моя дочь. И я сделаю всё, чтобы вернуть тебя. *** Егор влетает в мой кабинет, хлопает дверью так, что стены содрогаются. Он весь на взводе – дыхание сбитое, глаза полыхают ненавистью. – Где она?! – Его голос разрывает воздух, как выстрел. – Где, блядь, Даша?! Я не спешу отвечать. Спокойно откидываюсь в кресле, сцепляю пальцы в замок, смотрю на него с тем самым холодом, который всегда бесил людей вокруг. – Остынь. – Остынь?! – Он делает шаг вперёд и со всей силы бьёт кулаком по столу. – Ты её похитил, грёбаный псих! Я медленно встаю. Спокойно. Размеренно. Между нами – тишина, натянутая, как тетива. Я вижу, как он едва сдерживается, чтобы не врезать мне. – Следи за словами, мальчик, – мой голос режет, как нож. – Я не похищаю то, что принадлежит мне. Он замирает. Я вижу, как в его глазах что-то рушится. Как его сознание пытается справиться с тем, что только что услышало. – Ты ёбнулся… – шепчет он, будто сам себе. – Ты серьёзно?! Я делаю шаг вперёд. – Я серьёзно. Эта свадьба была ошибкой. Ты никогда не должен был на ней жениться. Его кулак врезается мне в лицо. Боль взрывается где-то в области скулы, голова резко дёргается в сторону, но я удерживаю равновесие. Чувствую, как тёплая струя крови сползает к губам. Провожу пальцем по губе, смотрю на красное пятно на коже, усмехаюсь. – Хороший удар. Но в следующий миг мой кулак врезается в его лицо. Глухой звук удара. Егор пошатывается, хватается за челюсть, но не успевает опомниться – я хватаю его за воротник и резко дёргаю к себе. – Ты в своём уме, пацан? – мой голос низкий, хриплый от злости. – Ты и правда думал, что я позволю тебе жениться на ней? Что я дам тебе коснуться того, что принадлежит мне?! Его глаза расширяются. – Она не твоя, – он говорит это с яростью, но в голосе дрожь. – Ты слышишь, старый ты ублюдок?! Она не твоя! Что-то внутри меня рвётся, и в следующую секунду мы оба валимся на пол. Глухие удары, тяжёлые дыхания, проклятия. Я чувствую, как он пытается оттолкнуть меня, но я сильнее, чёрт возьми, всегда был сильнее. Прижимаю его к полу, сжимаю кулак. – Она. Уже. Моя. Я говорю это медленно, с нажимом, словно ставлю печать на неизбежное. – Ты… больной… – шипит он, пытаясь вырваться. Я дышу тяжело, грудь ходит ходуном, но я не ослабляю хватку. – Ты не женишься на ней, – произношу ровно, холодно. – Пока я жив, этого не будет. Егор смотрит на меня с таким бешенством, с таким отвращением, что на секунду я вижу в нём себя. – Тогда умри, – рычит он и снова бросается вперёд. Но я отступаю, вытираю кровь с губ, выпрямляюсь. – Мне плевать, что ты обо мне думаешь, – говорю, глядя на него сверху вниз. – Но ты никогда больше её не увидишь. Он медленно поднимается, вытирая подбородок. – Ты пожалеешь об этом, – говорит тихо, но в этом шёпоте угроза. – Клянусь тебе, отец, ты об этом, сука, пожалеешь. Он уходит, хлопает дверью так, что стекло в раме звенит. Я остаюсь стоять, чувствуя, как кровь капает с разбитой губы на костюм. Кровь на губах. Горечь в груди. Я сажусь в кресло, сцепляю пальцы в замок и закрываю глаза. Егор думает, что я пожалею? Глупый мальчишка. Я уже всё для себя решил. Она моя. Я чувствую это каждой чёртовой клеткой своего тела. Секунды, когда я вошёл в неё, когда почувствовал, как она ломается подо мной, как её тело принимает меня, – они прожгли меня насквозь. Разорвали на части. Это не Ольга. Это не призрак прошлого. Это Даша. Моя. Я понял это в тот момент, когда услышал её первый сдавленный вскрик. Когда её ногти впились мне в спину, оставляя следы. Когда её губы шептали моё имя – сначала несмело, а потом всё отчаяннее, пока я не заглушил её голос поцелуем. Я знал, что она девственница, ещё до того, как коснулся её. Я почувствовал это в том, как она дышала, как её тело дрожало. Она ждала. Ждала не Егора. Меня. Даже если сама этого не понимала. И теперь это стало фактом. Она моя. Я был у неё первым. И, чёрт возьми, я буду последним. Она никогда не будет принадлежать никому другому. Я раздавлю каждого, кто осмелится взглянуть на неё. Я оторву любые руки, которые захотят её коснуться.ьМне уже плевать, что я уничтожил отношения с сыном. Мне плевать на всё. Потому что я не отдам её. Никому. Эта мысль въелась в сознание, прожгла меня, превратилась в огонь, который не затушить. Я чувствую его в каждом вдохе, в каждом ударе сердца. Я снова вижу её. Как она дрожала подо мной, как сжимала простыни, как её губы приоткрывались, когда я входил в неё медленно, жестоко, не оставляя ей шанса сбежать. Её тело выгибалось, не привыкшее к этому, её ногти впивались в мои плечи, но она принимала меня. До конца. Полностью. Без остатка. Она была предназначена для этого. Для меня. Я чувствовал, как она раскалывается на осколки и в то же время раскрывается. Как страх сменяется безумием, как ненависть превращается в желание. Я смотрел в её глаза, когда это случилось. И понял. Она моя. Навсегда. Я знаю, что она сейчас делает. Она борется. Пытается убедить себя, что ненавидит меня. Что всё это – ошибка. Что она всё ещё принадлежит Егорке. Смешно. Она вся изранена изнутри, вся дрожит от того, что случилось между нами. Она лежит, кусая губы, стискивая зубы, пытаясь унять жар, который я в ней зажёг. Но он не погаснет. Потому что она теперь исчезла для всех. Для всех, кроме меня. Я поднимаюсь с кресла, сжимаю пальцы, чувствуя напряжение в каждом мускуле. Мне нужно увидеть её. Мне нужно снова почувствовать её дрожь, услышать её сбившееся дыхание, увидеть, как она смотрит на меня – испуганно, но с этой чёртовой одержимостью в глазах. Она ещё не поняла. Но скоро поймёт. Она никуда не денется. Ни от меня. Ни от себя.