Глава 22

– Я больше не отпущу тебя, Даша. Эти слова должны были сломать меня. Довести до истерики. Разозлить. Но вместо этого они ударяют в грудь раскалённым железом. Я не дышу. Его рука на моей щеке. Горячая, тяжёлая. Он удерживает меня на месте, не давая отвернуться, но мне и некуда деваться. Его пальцы проходят по моей скуле, спускаются ниже – к шее, к ключице. Я должна ударить его. Я должна закричать. Но я просто стою. – Почему ты так смотришь на меня? – его голос низкий, почти ласковый. Я смотрю? Я моргаю, осознавая, что уже несколько секунд жадно ловлю его взгляд, будто цепляюсь за него. – Отпусти, – мой голос срывается. – Уже слышал это. Его ладонь медленно скользит вниз, касается ткани платья. Я замираю. – Ты ведь не хочешь, чтобы я остановился, – он говорит спокойно, без тени сомнения. Я резко вдыхаю. – Я ненавижу тебя, – шепчу. – Ага, – усмешка проскальзывает на его губах. – Ненавидишь так сильно, что стоишь, раздвинув губы, с бешено бьющимся сердцем. Я судорожно сглатываю. – Ты сломал мне жизнь. – Нет, Даша, – его голос становится ниже, мягче, но от этого только страшнее. – Я дал тебе новую. – Это не жизнь. Это тюрьма. – Правда? – он наклоняет голову, и его губы почти касаются моей кожи. – Тогда почему ты не сопротивляешься? Я задыхаюсь. Моя спина прижимается к стене, а он смыкает руки по бокам, запирая меня. Внутри пылает ад. Я сгораю. – Скажи мне, – его дыхание обжигает мою шею, – если я тебя поцелую, ты оттолкнёшь меня? Я хочу сказать "да". Но он уже знает ответ. Потому что он медленно наклоняется. А я не двигаюсь. Потому что я уже пропала. *** Кладбище. Холодный, серый день, моросящий дождь, пропитывающий воздух гнилью и сыростью. Вадим стоит перед могилой Ольги, руки сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони, но он этого даже не замечает. Ветер режет кожу, пробирается под одежду, но он не чувствует холода – только жгучую, разъедающую боль внутри. Перед глазами чёрный мрамор, её имя, выбитое на камне. Ольга. Она мертва двадцать лет, а у него всё ещё сжимается горло, когда он произносит её имя мысленно. Он не приходит сюда часто. Не может. Слишком больно. Слишком много вины. Он смотрит на высохшие цветы, которые оставили неизвестные люди, и его сердце сжимается от злости. Кто их приносит? Кому она была нужна, кроме него? Кто смеет приходить к ней, когда он двадцать лет гниёт в этой боли в одиночестве? Он закрывает глаза и тяжело дышит, сжимает зубы, чтобы не закричать в пустоту. "Прости меня, Оля…" Голос сиплый, сорванный, чужой. "Я не хотел. Я был дураком. Тупым, ревнивым ублюдком, который поверил в ложь. Я убил тебя своими руками. Я вонзил пулю в твоё сердце, потому что думал, что ты предала меня. Потому что этот сукин сын Северов сделал так, что я поверил в это." Вадим стискивает кулаки, его плечи сотрясаются, но он не плачет. Нет, слёзы у него давно закончились. Только глухая боль, которая засела в груди, как раскалённый клинок. Он опускается на колени перед могилой, проводит пальцами по холодному камню. "Если бы я мог повернуть время назад… Я бы забрал тебя. Я бы убил его первым. Я бы не дал тебе уйти от меня. Ты была моей, Оля. Моей. Но я тебя потерял." Вадим прижимает губы к фотографии, аккуратно вставленной в рамку. Ольга смотрит на него с неё мягким, чуть грустным взглядом. Как тогда. Как перед самой смертью. Он хочет задержаться, хочет остаться здесь подольше, но его взгляд вдруг цепляется за что-то чужое. На мраморе, аккуратно, словно с благоговением, лежит ало-красная роза. Её лепестки пропитаны влагой дождя, но она ещё свежая. Только что срезанная. Внутри Вадима что-то взрывается, пульс бешено стучит в висках. Он знает, кто её оставил. Кто ещё мог? – Ублюдок… – рычит он сквозь зубы. В следующую секунду его нога опускается на цветок, он с силой давит его в грязь, разрывает каблуком ботинка, топчет так, будто это глотка Северова. Внутри клокочет ненависть. Тот сукин сын приходит сюда. Оставляет цветы. Как будто его действительно волнует. Как будто он скорбит. Как будто у него есть право на это. Вадим скрипит зубами, его руки трясутся от ярости. Резкий звук сотового телефона прерывает его мысли. Он вздрагивает, достаёт из кармана старую трубку, которую ему выдали при выходе. Незнакомый номер. Кто-то узнал, что он вышел? Он отвечает, поднося телефон к уху, голос всё ещё пропитан яростью: – Кто? На том конце тишина, но потом раздаётся низкий, тягучий женский голос. – Вадим… Нам нужно поговорить. Он замирает. Узнаёт её сразу. Алина. Бывшая жена Северова. Сука. Это уже интересно. Вы сказали: Вадим молчит, стискивая зубы так, что челюсть начинает ныть. Внутри всё ещё клокочет злость, грудь ходит ходуном после того, как он растоптал эту проклятую розу. Он вглядывается в могильную плиту, как будто хочет прожечь в ней дыру, но пальцы сильнее сжимают телефон. Алина. Бывшая жена Северова. Женщина, которая когда-то получила то, что когда-то принадлежало ему. И теперь звонит ему сразу после выхода. Почему? – Чего тебе? – рычит он, не утруждая себя приветствием. Алина усмехается. На том конце линии слышится лёгкий выдох, а потом её голос становится мягким, почти томным. – Вижу, ты не изменился, Вадим… Всё такой же резкий. – Не мели херню, – бросает он, резко выпрямляясь и отступая от могилы. Его шаги глухо раздаются по мокрому от дождя грунту. Он не собирается говорить с ней здесь. Оля заслуживает покоя. – Ладно, – легко соглашается она. – Тогда давай ближе к делу. Я знаю, что тебе нужна твоя дочь. Вадим замирает. – Что ты сказала? – Я сказала, что знаю, что тебе нужна Даша. Имя дочери звучит из её уст так, будто она плюёт ядом. Как будто хочет поиграть с ним, проверить его реакцию. Вадим чувствует, как у него напрягаются мышцы. – Где она? – В надёжных руках, – мурлычет Алина, и у него перед глазами вспыхивает образ Северова. Ему не нужно объяснять. Он знает. Даша у него. В его доме. В его власти. – Этот ублюдок… – Вадим сжимает кулак, ногти впиваются в ладонь. Вены на шее напрягаются, а сердце начинает бешено колотиться в груди. – Вот именно, – соглашается Алина. – И ты прекрасно понимаешь, что пока она там, у тебя нет шансов её забрать. – Чего ты хочешь? – он уже знает, что просто так она ему ничего не скажет. – Договориться. Вадим усмехается. – Договориться? С тобой? – Ты не представляешь, как сильно мы с тобой похожи, Вадим, – её голос становится ниже, опаснее. – Я так же ненавижу его, как и ты. Но у меня есть информация. То, чего ты не знаешь. – Например? – Например, что твоя дочь похожа на Ольгу не только внешне. Вадим стискивает зубы. – Что ты несёшь? – О, ты же понимаешь, что я не просто так это сказала. Ты знаешь Артёма, знаешь, как у него срывает крышу, когда дело касается прошлого. И ты не можешь быть таким идиотом, чтобы не понимать, что он видит, когда смотрит на твою дочь. Вадиму на мгновение становится холодно. Но не от ветра, не от сырости, не от дождя, который пропитал его куртку. Он действительно понимает. И в этот момент он больше не хочет разговаривать. Он хочет убивать. – Где ты? – его голос звучит глухо. – Уже жду тебя. Пришлю адрес. Алина отключается, а Вадим так и остаётся стоять, сжимая телефон в руке. Даша. Она моя дочь. Она не его. Вадим закрывает глаза, выдыхает. В голове одно желание: вырвать её оттуда, из его лап, забрать. А потом разобраться с Северовым раз и навсегда. Вадим убирает телефон в карман, сжимает пальцы в кулаки. Капли дождя стекают по лицу, но он не чувствует холода. В груди ярость, такая сильная, что, кажется, он сейчас взорвётся. Даша у него. Северов запер его дочь в своей золотой клетке, как когда-то запер Ольгу. История повторяется. Он похоронил её мать, но не похоронит её. Вадим подходит к машине, бросает взгляд на пассажирское сиденье. Папка с документами, отчёты, фотографии, чёртовы бумаги, на которых чётко написано, что последние месяцы Даша крутилась вокруг семьи Северова. Он злится сам на себя – почему он не узнал этого раньше? Почему не мог что-то сделать ещё там, в тюрьме? Он резко срывает с сиденья фото Даши. Молодая, красивая, хрупкая. Чужие руки не должны к ней прикасаться. И уж точно не его руки. Вадим садится за руль, заводит двигатель, выезжает с кладбища, давя на газ сильнее, чем нужно. Ты думаешь, что можешь украсть у меня дочь, Северов? Ты думаешь, что можешь сделать её своей, как когда-то сделал с её матерью? Ты ошибаешься. Алина ждёт его в тёмном дорогом ресторане, в отдельной кабинке. Она не пьёт – бокал с вином стоит нетронутый, ногти отбивают ритм по столу. Она нервничает, но не показывает этого. Когда Вадим заходит, она вскидывает голову, улыбается. – Вот и ты. Вадим садится напротив, не тратя времени на вежливости. – Говори. Алина скрещивает ноги, её губы растягиваются в улыбке. – Давай сразу определимся, Вадим. Я не просто так вышла на связь. Мне нужно, чтобы ты разрушил его. – И ты думаешь, что у тебя получится меня использовать? – А тебе есть дело до того, что мне нужно? – она усмехается. – Главное, что у нас с тобой одна цель. Вадим молчит. Она права. Сейчас его не волнует ничего, кроме одного – вытащить Дашу из лап этого ублюдка. Алина наклоняется ближе, её голос становится ниже, мягче. – Ты знаешь, как он к ней относится? – Говори. – Он одержим ею, Вадим. Он уже знал. Чувствовал. Но когда слышит это от неё, всё внутри переворачивается. – Ещё не поздно, – Алина продолжает. – Если ты заберёшь её сейчас, если вырвешь её из его рук, она забудет его. Вадим усмехается. – Ты действительно так думаешь? Алина щурится. – Ты прав. Так просто она не забудет. Но у нас есть способы. – Какие? Она улыбается. – Ты ведь знаешь, как избавлялись от ненужных людей в прошлом, Вадим? Он молчит. – Что скажешь? – Алина улыбается, но её глаза холодны. – Убьёшь его? Или будешь тянуть время, пока он окончательно не сделает твою дочь своей? Вадим стискивает зубы. Северов умрёт. Или он сам.