Глава 10. Вика

Александр Что бы Вика от меня отстала, согласился нарисовать её портрет. Тяжело вздохнув, словно принимая неизбежное, я сказал об этом Асе, перенеся наше с ней время. Настроение было испорчено ещё утром, но этот разговор добил меня окончательно. Я видел, как её светлые глаза потускнели, как она слегка опустила плечи. Мне хотелось извиниться, объяснить, что это вынужденная мера, но слова застряли в горле. Сказал лишь, что мы обязательно продолжим завтра. Какое же лицемерие. Сам себе противен. Но раз уж согласился, нужно было просто быстро всё сделать, закончить эту пытку и забыть. В мастерской было душно. Не просто от летней жары, а от какой-то гнетущей, давящей атмосферы, которую принесла с собой Вика. Она вошла, словно хозяйка, хотя здесь я был хозяином. Её приторный парфюм смешался с привычными запахами. Удушающий коктейль. Едва я успел расставить мольберт, она, без предупреждения, без единого слова, принялась раздеваться. Медленно, с наслаждением, словно разыгрывая сцену из какого-то дешёвого фильма. — Что ты делаешь? — голос прозвучал резче, чем хотел. Она остановилась, её руки замерли на поясе джинсов. Улыбка, которую она мне подарила, была наглой и вызывающей, в ней читался вызов. Медленно, почти лаская себя, она провела рукой по шее, словно приглашая мой взгляд следовать за ней. — Разве не видно? — Её голос был томным, полным намёков. — Собираюсь позировать. Ты же художник. А художникам нужна… натура. — Останься в одежде, — отчеканил я, стараясь придать голосу максимально отстранённый, деловой тон. Моя мастерская — мои правила. И эти правила исключали её показную вульгарность. Её улыбка стала ядовитой, словно она предвкушала мою реакцию. — Но Асю ты рисовал иначе, — промурлыкала она, и каждое слово было подобно шипу. — Или для неё особые правила? Я резко повернулся к ней, испепеляя её взглядом. Её упоминание Аси, её попытка провести сравнение, унизить Асю, заставить меня почувствовать себя в чём-то виноватым – это было мерзко. Она и Ася… Это было как сравнить грязную лужу с чистым горным ручьём. И то, что она знала, как именно Ася мне позировала, заставило задуматься. Значит, Вика подглядывала. — Ты не она, — произнёс я твёрдо, без тени сомнения, и в моих словах не было ни грамма снисхождения. В её глазах мелькнуло удивление, смешанное с обидой, но я не обратил внимания. Взял уголь. Упёрся в холст, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, но линии не ложились — только крошились чёрной пылью под пальцами, оставляя после себя лишь грязные разводы. Каждое движение было пыткой. Я чувствовал, как внутри нарастает раздражение, как будто я пытался рисовать сквозь толстое стекло. Она болтала. Без умолку. Про Париж, где она якобы провела столько времени, но перепутала все названия мест и улиц. Про мои «гениальные руки», которыми я должен был создавать шедевры. Её слова были наполнены приторной лестью, которая только усиливала моё отвращение. А потом, словно невзначай, она перешла к Асе. Снисходительно, с презрительной усмешкой, она говорила о том, какая Ася «незрелая», какая она «наивная» и «непонимающая». Она намекала на её обычность, противопоставляя её своей «утончённости». Мои челюсти сжались. Я упорно молчал, делая вид, что полностью поглощён работой, но каждое её слово резало по живому. Я чувствовал, как во мне нарастает желание просто выставить её вон. Она высасывала из меня все силы, любую крупицу вдохновения, превращая мастерскую в душную, мрачную темницу. Мне хотелось, чтобы эта сессия закончилась как можно быстрее. Чтобы она исчезла из моей жизни. — Искусство требует тишины, — бросил я сквозь зубы, не поднимая глаз. Она проигнорировала мои слова. Встала. Я почувствовал, как она движется, не видя её, но ощущая её приближение. Её тяжёлый, приторный парфюм стал ещё более концентрированным, обволакивая меня. В следующий миг она оказалась вплотную к мольберту. Её глаза, блестящие, жадные, впились в моё лицо. — Скучно тебе со мной? — В её голосе слышалось пренебрежение, вызов. Она явно наслаждалась моим дискомфортом. Я с силой отшвырнул обломок угля, он покатился по полу, оставляя за собой чёрный, грязный след. — Хватит. Не буду больше рисовать, — поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза, желая, чтобы она поняла: мой отказ был окончательным. — Не рисуй, — шепнула она и медленно расстегнула верхние пуговицы. Шёлк соскользнул с плеча обнажая алую лямку лифчика. Это было не то, что я хотел видеть. Не то, что я рисовал. Моё искусство было о душе, о свете, а не о дешёвом стриптизе. — Я придумала нам занятие поинтереснее. Её глаза блестели от предвкушения, её взгляд был прикован к моему лицу, она ждала реакции. И реакция последовала. Мгновенная. Инстинктивная. Я схватил её за запястье. Мои пальцы сжались на её тонкой кости, и я почувствовал, как она вздрогнула. Холодная, неприкрытая ярость бурлила во мне, затмевая всё остальное. — Вон. Сейчас же. — Я тебе не нравлюсь, это я поняла, — проговорила она, пытаясь придать голосу обиженный тон. — И я отстану… но только после одного поцелуя. Дай мне хоть это. Её губы дрогнули в подобии мольбы, но я видел фальшь в этом взгляде. Она хотела не поцелуя. Она хотела власти. Хотела видеть моё подчинение. — Нет, — отрезал я. Мой отказ был категоричным, без малейшей доли сомнения. Мне было противно от одной мысли о прикосновении к ней. Тогда её улыбка стала по-настоящему зловещей. Она медленно, почти торжествующе, достала телефон. Моё сердце пропустило удар, хотя я ещё не понимал, что происходит. Её палец скользнул по экрану, и она развернула его ко мне. В ту же секунду мир вокруг меня сузился до одной точки — маленького экрана, на котором было моё худшее видение. Фотография. Сделанная сквозь стекло, с улицы. Ася. Моя Ася. Обнажённая, окутанная лишь прозрачным шифоном, как нимфа, вышедшая из тумана. И я… рядом. С кистью в руке. Мой взгляд, направленный на неё, был слишком пристальным, слишком долгим. Слишком… хищным, что ли. Каждое моё внутреннее чувство, каждый порыв, который я так тщательно скрывал, был выставлен на всеобщее обозрение. Воздух в лёгких словно сгустился. Я не мог дышать. — Удали, — мой голос стал чужим, низким, лишённым всяких эмоций, но в нём была такая сила, что она должна была почувствовать её каждой клеткой своего тела. Мои пальцы непроизвольно сжались, и я почувствовал, как они дрожат. Она покачала головой, её глаза светились злорадством. — Поцелуй — и сотру. Иначе это увидят Варя, галеристы, все твои почитатели… — Она помахала телефоном перед моим лицом. — Представляешь заголовки? «Известный портретист и юная модель». Или, может быть, «Порочные страсти художника: обнажённые музы и тайные связи». Что подумает о ней мир, когда такое всплывёт? А о тебе? Твоей репутации конец. Твоей карьере конец. Я смотрел на экран её телефона, на фотографию Аси, и в груди сжалось что-то холодное и острое. Её слова, полные яда, пронзали меня насквозь. Моя репутация, мои выставки, мой бизнес — всё это было ничто по сравнению с тем, что она могла сделать с Асей. С её будущим. Мой разум отчаянно искал выход. — Я могу просто отобрать телефон, — шагнул вперёд, но она отскочила. — Я это предвидела-ла-ла, — пропела она, её глаза блестели от торжества. — Поэтому оно в облаке. На всех моих устройствах. Уничтожить не сможешь. Мои лёгкие словно сжались, воздух перестал поступать. Я глотнул воздух, но это было бесполезно. Всё. Ловушка захлопнулась. Я попался. Чёрт с ней, с карьерой! Но Асю я не мог подставить под удар. Не её. Не из-за своей чёртовой гордости. Сдался. — Сам делать ничего не собираюсь, — прозвучал мой голос, пустой, лишённый всякой эмоции. Это было моё последнее, ничтожное сопротивление. Её пальцы поползли по груди, волосы коснулись щеки. Запах духов перехватил дыхание. Она тянула время, смеясь в полутьме, прижимаясь своим телом ко мне. И когда её губы, наконец, приблизились, когда я почувствовал её тёплое дыхание на своей коже - не выдержал. Я резко, дёрнулся, отвернувшись. Поцелуй пришёлся в щеку, влажный и липкий. Унизительно. БА-БАХ! Громкий звон стекла, рассыпающегося по полу, заставил меня дёрнуться. Я отпрянул от Вики, словно от прокажённой. Звук был таким резким, таким внезапным, что он разорвал натянутую тишину мастерской. На пороге стояла Ася. Белая, как мел, с пустыми глазами. Её взгляд был прикован к нам, и в нём не было ничего, кроме боли. Поднос с бокалами, который она, должно быть, несла, грохнулся о пол. — Ася… — сбросил с себя руки Вики. Шагнул вперёд, протягивая к ней руку, пытаясь дотянуться, объяснить, схватить её, прежде чем она ускользнёт. Она отшатнулась, подняв ладонь: стоп. Не подходи. Не говори. Её жест был абсолютным, не терпящим возражений. Я замер, поражённый, чувствуя, как всё внутри меня обрывается. — Это не… — начал я, но Вика влезла с фальшивым смешком, нарочито поправляя блузку: — Мы просто… разминались. — она нарочито медленно застёгивала блузку. Это было специально. Она хотела, чтобы Ася это увидела. Чтобы поверила. — Ты же знаешь, как художники ищут вдохновение… Ася развернулась и выбежала из мастерской. В её спине читалось одно: конец. Я повернулся к Вике. Все эмоции, которые я сдерживал — отвращение, ярость, бессилие, — слились в один чудовищный шквал. Мои глаза, наверное, пылали. Я вырвал телефон из её рук с такой силой, что она вскрикнула. Секунда. А затем я швырнул его об стену. Смартфон ударился с глухим стуком, и экран взорвался звёздами осколков, разлетаясь во все стороны. — Вон, — прошипел так, что она попятилась. — Или сломаю не только гаджет. Её глаза расширились от страха, она, наконец, поняла серьёзность моих слов. Она вскинула голову, пытаясь сохранить остатки гордости, и, не оглядываясь, вышла. Я стоял посреди мастерской и чувствовал себя опустошённым. Разрушенным. Надо было сразу так сделать. Сразу же. С самого начала. Не идти на поводу прихоти Вики, не верить в её угрозы, не пытаться играть по её правилам. Теперь всё было кончено. И я сам в этом виноват.