Глава 11. Никогда не отпущу

Ася Я сидела на ступеньках крыльца, втирая в ладони росу с травы. Холодная, почти ледяная влага приятно щипала кожу, принося какое-то странное, пустое успокоение. Внутри всё продолжало дрожать, невидимым, неконтролируемым ознобом, который пробегал по венам, от кончиков пальцев до самого сердца. Слезы высохли, все до единой, когда я выплакала их у озера, отдавая свою боль безмолвной воде, которая, казалось, понимала меня лучше, чем кто-либо. Теперь от всего этого осталась только пустая, обессиливающая усталость. В голове без конца прокручивалась одна и та же сцена, словно заезженная пластинка: его рука на Вике, её губы на его щеке, и его взгляд, когда он увидел меня на пороге. В нём было что-то, что я не могла расшифровать – испуг? Раздражение? Или просто досада от того, что его застали врасплох? Я не знала. И это незнание было самой острой болью, которая продолжала разрывать меня изнутри. Дверь дома скрипнула. Я вздрогнула, но не обернулась. Почувствовала, как рядом опускается Варя. — Что случилось? — Её голос был мягким, полным искренней тревоги. — Вика ворвалась как ураган, кричала, что папа псих... Я глубоко вздохнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Как объяснить Варе то, что произошло? И надо ли? — Не знаю, — соврала я, глядя на свои босые ноги. — Что случилось? Вика ворвалась как ураган, кричала, что папа псих, швырял телефон… — А он заперся в мастерской, — продолжила Варя, её брови сошлись на переносице, выдавая растущее беспокойство. — Стучу — не открывает. И почему-то… такой злой. Ты поссорилась с ним? Я покачала головой. Ссора? Это было нечто большее, чем просто ссора. Это было крушение. Конец моего мира. Моих наивных представлений о нём, о нас, обо всём. — Мне надо уехать, Варь. Сегодня же, — Слова сорвались с губ сами собой, отчаянные, полные необратимой решимости. Она резко повернулась ко мне, её глаза округлились от удивления, а потом в них промелькнул настоящий, неподдельный испуг. — Что?! — Её голос стал выше. — Портрет же не закончен! Это же… — Знаю. Но мне нужно уехать. — Ася, это не только его работа! — Варя схватила меня за руку, её пальцы сжались на моей коже. В её голосе слышалась настоящая паника, отчаяние. — Это моя первая выставка! Я всё организовала, пригласила критиков... Если главной картины не будет — я стану посмешищем. Ради меня... Закончите картину. И я больше ничего никогда у тебя не попрошу. Моя подруга. Моя лучшая подруга, которая всегда была рядом, всегда поддерживала меня, верила в меня, даже когда я сама сомневалась. Я сжала кулаки, ногти врезались в ладони, причиняя физическую боль, которая была ничем по сравнению с внутренней. Нельзя. Я не могла. Нельзя рушить её мечту из-за моей сломанной гордости. И тут она опустила меня, будто сдаваясь. — Хотя, знаешь... Если тебе действительно сейчас нужно уехать, то езжай. Это эгоистично с моей стороны... — Хорошо, — выдохнула я, прервав её. — Допишем портрет. И... я уеду. Варя бросилась обнимать меня, прижимаясь щекой к моему плечу. — Спасибо! Ты не представляешь, как это важно... Но ты мне не расскажешь, что произошло между вами тремя? Ты же знаешь, что можешь мне всё доверить. Абсолютно всё. Я же твоя лучшая подруга. — Пока что не могу. — Я провела рукой по её волосам. — Мне надо самой все обдумать. И на нашу дружбу ни чего не повлияет, обещаю тебе. А сейчас, я пойду. Если я хочу уехать утром, то поработать нужно сейчас. И просьба лично от меня - проследи за тем, что бы ни кто не мешал. Если надо закончить портрет, то он будет закончен сегодня. -ˋˏ✄┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈ Я шла к мастерской твёрдыми шагами. Допишем. И точка. Никаких эмоций, никаких метаний. Дверь закрыта. Я стучала кулаком — гулко, резко, пока ладонь не заныла. Щелчок замка. На пороге возник Александр. — Ася, я… — голос хриплый, сломанный. Он протянул ко мне руку, словно хотел коснуться, но я отшатнулась. — Закончим картину. Сегодня, — перебила я, входя в мастерскую. — Без слов, Александр. Только работа. Мои слова повисли в воздухе, холодные и окончательные. Он вздрогнул, опустил руку. Его взгляд блуждал по моему лицу, пытаясь найти хоть какой-то след той Аси, которую он узнал, но не находил. — Хорошо. Как скажешь. Прошла мимо него к подиуму. Руки не дрожали, когда снимала платье. Шифон — холодный, скользкий — упал на плечи, затем на тело, как саван. Я обернулась в него полностью, словно пытаясь спрятаться от мира, от него, от себя самой. Стала бесплотной фигурой, прозрачной, но непроницаемой. Александр смотрел на все это, застывший у мольберта, с кистью в руке. — Ты… — он нарушил тишину. Бросив кисть, подошёл почти вплотную. — Ты что делаешь? — Позирую, — ответила я ровно, глядя поверх его плеча, в пустоту за ним. Мои глаза оставались холодными и отстранёнными, не давая ему ни малейшего намёка на мои истинные чувства. — Как договорились. Он схватил мои руки. Его ладони были ледяными, но хватка сильной, почти болезненной. — Где твоя душа, Ася? Где тот огонь? — голос сорвался на громкий шёпот. Он смотрел в мои глаза, пытаясь найти в них то, что потерял. — Ты как манекен. Пустой. Это не искусство. Это… надругательство. Напряжение вибрировало между нами, физическое, жгучее. Мы стояли, связанные этой невыносимой близостью, этой недосказанностью. Он был зол. На меня. На себя. На Вику. Моя смелость таяла с каждой секундой. Под его пристальным взглядом, под тяжестью его слов, под прикосновением. Я стояла перед ним, дрожа. Александр шагнул так близко, что запах краски вскружил голову. Его пальцы скользнули по ткани у моего бедра, холодные и уверенные. — Это не искусство, — сказал он, и вдруг весь шифон рухнул к ногам. Я застыла, беззащитная. Но он не рисовал. Он просто смотрел и прожигал меня взглядом. — Вот теперь ты живая, — сказал он, а я поняла: здесь, в мастерской, где пахнет грехом и сандалом, не будет прежней Аси. Будет только та, что научится трепетать под его кистью — и лгать себе, что это всё ради «искусства». Кто двинулся первым — он или я? Не знаю. Знаю только, что его губы нашли мои с таким голодом, будто мы тонули, а дыхание друг друга было единственным воздухом. Я впилась пальцами в его волосы, тянула ближе, глубже, отвечая так же дико, как он требовал. Его руки скользнули по моей спине, впились в бедра, приподняли меня. Я обвила его талию ногами, чувствуя, как он твёрд и горяч под шероховатой тканью брюк. Он прижал меня к стене мастерской. Я не понимала, что происходит между нами, но знала, что хочу его. Пусть, возможно, потом и пожалею о своей слабости, но не сейчас. — Александр… — мой стон растворился в его поцелуе. Он сорвал с себя рубашку одним рывком. Тело под ней было сильным, рельефным. Я прикоснулась губами к шраму на плече — старому, белесому. Он вздрогнул, зарычал что-то нечленораздельное. — Ты… не представляешь, как я хотел… — его голос был хриплым, прерывистым, пока он расстёгивал пряжку ремня. Он вошёл в меня резко, без подготовки, заполняя до предела. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину. Он на мгновение замер, осознавая, что именно произошло. — Я твой первый мужчина? Почему ты не сказала? — Все нормально... Продолжай… — я потянулась к нему, целуя нежно и в тот же момент страстно. А потом боль смешалась с наслаждением, и мир распался на осколки: холод стены, жар его кожи, глухие удары наших тел о деревянные панели. Он не был нежен. Он брал, владел, вгонял в меня всю ярость, всю боль, все дни, когда мы лгали себе и друг другу. И именно это мне и было нужно. Его член растягивал меня, заставляя биться в его руках. Руки сжимали до синяков. Животная похоть захватила нас обоих. Я откинула голову назад, подставляя шею его губам, и он кусал кожу, оставляя метки, пока я стонала. Каждый толчок выбивал из меня силы. — Смотри на меня! — приказал он, и я открыла глаза. Его взгляд прожигал меня насквозь — тёмный, неистовый, бездонный. — Ты моя. Только моя. Он отпустил меня на землю и перевернул, заставив руками упереться в стену, вводя снова, уже медленнее, глубже. Его пальцы впились в мои бёдра, разводя шире, а губы скользили по позвоночнику, к шее. — Как ты прекрасна… — прошептал он, и это прозвучало как проклятие и благословение одновременно. Я выгнулась навстречу ему, словно повинуясь какой-то древней, первобытной силе, чувствуя, как внутри всё сжимается, плавится, рвётся наружу. Волна накрыла меня — оглушительная, слепая. Я закричала, не в силах сдержаться, чувствуя, как он дрожит во мне, изливаясь горячо и долго. Спустя мгновения, которые казались вечностью, его рука притянула меня к груди. Я чувствовала, как его сердце билось так же бешено, как моё, его ритм был диким, неудержимым. Мы оба были на грани, и эта близость, эта абсолютная обнажённость наших душ, пугала меня больше, чем всё остальное. Пахло кожей, сексом и краской. А на мольберте, недорисованная Ася в шифоне смотрела в пустоту. Александр медленно провёл пальцем по моей мокрой щеке. Только тогда я осознала, что плачу. Беззвучно, без всхлипов, просто крупные, горячие слёзы текли по лицу. — Никогда не отпущу, — прошептал он. — Никогда. И в его глазах не было лжи. Но... У меня были совсем другие планы...