Глава 12. Я люблю её

Александр Утро. Солнце, ещё не набравшее полной силы, уже золотит верхушки вековых сосен, пробиваясь сквозь густую хвою и рассыпая блики по влажной от росы траве. В мастерской царит полная тишина, лишь изредка нарушаемая щебетом птиц за окном. Эта тишина, обычно такая умиротворяющая, сегодня кажется оглушительной, звенящей. Асино место пустует – на подиуме, где ещё вчера она стояла, окутанная шифоном, остались лишь еле заметные следы её присутствия. Кисть в моей руке замерла над холстом. Её недописанный портрет смотрит на меня с мольберта, и в нём я вижу не только незавершённость, но и немую укоризну. Линии её тела я помню на ощупь. Но передать это – жар кожи под пальцами, прерывистое дыхание, которое срывалось с её губ, немой вопрос в тёмных глазах, скрывающийся за завесой отстранённости – красками передать практически невозможно. Это нечто большее, чем просто форма или цвет. Это была сама жизнь, её сущность, и моя собственная, обнажённая перед ней. Внезапный рёв мотора за окном врезается в тишину. Внизу, у калитки, клубится пыль, а из-за поворота вылетает старенький «Жигуленок» Кости. Машина рычит, разворачивается на узкой дорожке и, подняв облако пыли, скрывается за поворотом. Странно. — Пап? Я вздрагиваю. Варя. Стоит в тени террасы, обняв себя, лицо серьёзное. Я не заметил, как она вышла. — Костя? — спрашиваю, чувствуя, как необъяснимая тревога начинает медленно, но верно сжимать сердце. — Куда он поехал? Она не отвечает сразу. Смотрит на меня, чуть наклонив голову, и в её взгляде – не детское любопытство, а понимание. Глубокое. — А Ася разве не сказала? — Её голос тих. Ледяная волна страха окатывает меня с головы до ног. Это не просто тревога, это предчувствие катастрофы. — Не сказала… что? — Мой голос кажется чужим, каким-то застрявшим в горле. — Она уезжает. Возвращается в город. — Варя делает паузу, её глаза внимательно изучают моё лицо, словно она ищет там ответ на какой-то свой, внутренний вопрос. — Попросила Костю отвезти её. Она утром это сказала. Ты не был в курсе? Она уехала. После… после всего. Воздух перестал поступать в лёгкие. Без прощания. Без единой записки. Без возможности объясниться. Я делаю шаг к ступеням. Надо догнать. Надо остановить её. Крикнуть. Сказать ей всё что чувствую. Не дать ей исчезнуть навсегда из моей жизни. Ноги двигаются медленно, словно тело отказывается подчиняться. — Пап! Подожди! – Варя ловит меня за рукав, крепко. Ее голос твёрд. – Стой. Ты ничего не хочешь мне рассказать? Я замираю. Останавливаюсь. Смотрю в её глаза – умные, взрослые не по годам. Такие же, какие были у её матери. Только ожидание моего ответа. И в этом ожидании читается всё: Варя уже давно всё поняла, или, по крайней мере, догадывалась. И я понимаю: скрывать бесполезно. Давно пора. Момент истины настал. — Я… люблю её, Варь, – выдыхаю я, и камень с души падает, оставляя лишь пустоту и боль. – Асю. Не как Музу. Не как натурщицу. Как женщину. Я должен её вернуть. Сейчас же! Я снова рванулся к ступеням, к машине, к дороге, что вела за ней, но Варя не отпускает. Её хватка на моём рукаве становится ещё крепче. — Не надо за ней мчаться, пап! — Она почти кричит, вставая передо мной, загораживая путь. Её маленькое тело, несмотря на хрупкость, кажется незыблемой преградой. — Дай ей время! — Время? Какое время?! Она уехала! И я не успел сказать ей самого главного! Что я чувствую, что она нужна мне! — Она тоже тебя любит. — Слова Вари звучат как приговор и как надежда одновременно. Это не вопрос. Это утверждение. — Я поняла это в тот же первый день, как вы познакомились! Взгляд, пап! Я видела ее взгляд на тебя! Я замираю снова. На этот раз полностью. Слова Вари оседают в воздухе, словно пыль, а затем проникают глубоко в сознание. Первый день? Ася, робкая, с большими испуганными глазами… — Но… почему тогда? — Мой голос звучит теперь тише, в нём нет ярости, лишь недоумение. — Почему уехала? Если она… если это правда… — Потому что она боится! — Варя вновь прерывает меня. — Потому что всё это… — Она машет рукой, указывая на дом, на мастерскую, на весь наш мир, который для неё, должно быть, казался огромным и чужим. — …слишком большое, слишком настоящее! Она должна сама понять, что ты ей нужен. Не как художник. Как мужчина. Я молчу. Стою, переваривая каждое её слово. Страх Аси… Теперь он понятен. Он понятен. Этот дом, моя жизнь, мои демоны… — А Вика? – спрашиваю я вдруг, вспоминая все то, что она натворила. – Ты… знаешь про Вику? Варя вздыхает, грустно улыбается. Она знает намного больше, чем я думал. — Конечно знаю, — тихо, но твёрдо произнесла Варя, и её слова были как приговор моим иллюзиям. — И знаю, что все её выходки были… специальными. Она и про шантаж призналась, и про попытку поцелуя и соблазнения, когда она пришла к тебе в постель. Но ничего у неё не вышло. Моё лицо, должно быть, исказилось от удивления. — Специальными? Зачем? — Она ревновала, пап. — Варя говорит тихо, но чётко — Раньше мы были втроём очень близки – я, Вика, Ася. Потом появился Костя… мы с ним, естественно, стали ближе друг к другу. А Вика… она осталась как бы на обочине. Но у неё всё ещё оставалась Ася. А когда она увидела, что между тобой и Асей тоже что-то загорелось… она испугалась. Ужасно испугалась, что останется совсем одна. Все, что она делала — это был… крик. Бунт. От страха. От неуверенности в себе. — Варя делает паузу, её взгляд встречается с моим. — Не ты один не умеешь выражать свои чувства. Я смотрю на дочь, совершенно поражённый её проницательностью. Как она, такая юная, могла понять то, что я, взрослый мужчина, так долго не мог или не хотел видеть? Слова Вари не оправдывали поступки Вики, но они объясняли их, придавали им человеческий, хоть и искажённый, смысл. Это был не просто злонамеренный акт, а отчаянная попытка заглушить боль собственного одиночества. — Она… сама тебе это рассказала? — Спрашиваю я, чувствуя, как гнев внутри меня постепенно сменяется другой, более сложной эмоцией – жалостью. — Да. Вчера вечером, после того как Ася ушла к тебе в мастерскую. Мы долго говорили. Ей сейчас очень стыдно. Очень. Она всё осознала, - свои чувства, свою глупость… — Варя берёт мою руку, её маленькие пальцы сжимают мою ладонь. — Вика не плохой человек, пап. Просто запуталась. И ей больно. Но теперь она поняла. Гнев, отчаяние, желание мчаться куда-то сломя голову – всё это постепенно отступает, сменяясь тяжёлой, но странно спокойной усталостью. И пониманием. Пониманием сложности человеческих чувств, их уязвимости. — Но Ася... — Дай ей время, пап, – повторяет Варя мягко, но настойчиво. – Дай его Асе. И себе. Я смотрю на дорогу, где скрылась машина с Асей. На лицо дочери – умное, любящее, спасшее меня от глупости. Она была моим якорем, моим голосом разума. — Ладно, — выдыхаю я, обнимая Варечку за плечи. — До выставки. А потом… — А потом, у меня будет молодая мачеха, — смеётся она, её глаза светятся озорным огоньком. В её словах нет и тени осуждения, лишь светлая надежда и вера в будущее. — Ты не против если мы попытаемся построить с ней отношения? — спрашиваю я, поражённый её открытостью. — Всё-таки, она твоя подруга… Да и получится ли у нас что-то, ответит ли она мне — ещё не известно. — Не против. Я хочу, чтобы близкие мне люди были счастливы. И, знаешь, всё у вас получится… — В её словах нет и тени сомнения. Она смотрит на меня с такой непоколебимой уверенностью, что я почти начинаю верить в это сам. Она прижимается ко мне, и мы стоим так на террасе, под утренним солнцем. Иногда, чтобы обрести, нужно отпустить. Хотя бы на время. Я верю Варе. Я верю Асе. Осталось дождаться и узнать самому лично — поверит ли она в нас.