Глава 3. Просто почувствуй

Ася Александр стоял неподвижно, его глаза пожирали меня, но не как прежде — холодным взглядом художника. Теперь в них горел иной огонь – дикий, первобытный, от которого внутри всё сжималось в тугой узел и таяло одновременно, будто я стояла слишком близко к бушующему пламени. Тишина повисла густым бархатом, тяжёлым и давящим. Сквозь неё пробивалось лишь наше дыхание — его, тяжёлое и ровное, и моё, сбивчивое, едва слышное. Каждая секунда длилась будто целую вечность. — Я не смогу сама… — голос сорвался с губ, едва слышный, будто чужой. — Мне не хватает решимости. Признание в собственной слабости обожгло горло. Я ждала насмешки, грубости, но он шагнул ближе, и пространство между нами наполнилось жаром. Это было то, чего он, казалось, ждал – момент моей полной уязвимости. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое – не просто желание, но и властное предвкушение. — Тогда позволь мне подарить тебе её, — слова прозвучали как обещание и как приговор одновременно. — Закрой глаза. Неопределённость была страшнее любой очевидной угрозы. Но, словно под гипнозом, я послушалась, медленно опуская веки, отдавая себя во власть этого момента. Он не спрашивал, он приказывал, его слова обладали силой, которой невозможно было сопротивляться. Прикосновения, тёплые и сильные, едва коснулись моего предплечья, и по руке, а затем и по всему телу, побежали мурашки – не от холода, а от внезапной, пугающей близости. Темнота обострила чувства. Каждый звук стал громче, каждый запах насыщеннее: сандал и масла окутали меня своим ароматом, скрип половиц под его шагами, шелест одежды, когда он обошёл меня сзади. Его дыхание коснулось шеи, губы – мягко, почти невесомо – прижались к мочке уха. — Просто почувствуй, — шёпот скользнул в кровь растекаясь по венам. — Как по телу поднимается то, что ты годами прятала. Пальцы легли на плечи — сначала кончиками, едва касаясь, будто рисовали невидимые узоры. Затем, чуть сильнее, увереннее, плавно спускаясь к ключицам, очерчивая их изгибы. Каждое движение оставляло след — не на коже, а где-то глубже, будто он касался струн, о которых я не подозревала и они отзывались вибрацией, поднимавшейся из самого нутра. — Дыши глубоко, — прошептал он, и губы его коснулись места, где пульс бился, как сумасшедший. Его руки скользнули вверх, обвивая шею, и проводя по линии горла. Я инстинктивно подалась назад, чувствуя, как спина касается его груди. Тепло растекалось по жилам, смешиваясь с дрожью. Я ощущала биение его сердца сквозь ткань рубашки – оно было сильным, размеренным, но в нём тоже ощущалось растущее напряжение. Мы стояли, прижавшись друг к другу, в полумраке мастерской, и мир за пределами этого момента перестал существовать. Остались только мы. — Чувствуешь? — его голос послал новую волну дрожи по телу. — Твоя женственность — она не в позах, не в шёлке. Она здесь. — Да… — выдохнула я, но тело уже не слушалось разума, оно отвечало само — прогибом в спине, когда он коснулся нежных изгибов рёбер, очерчивая их с почти болезненной нежностью. Тихим стоном, когда он огладила бедра, задерживаясь на их округлости. Глаза оставались закрытыми, но я видела его — каждую морщинку у губ, тень густых ресниц, падающую на резкие скулы. Его руки вновь поднялись выше и заскользили по талии, поднимаясь к лёгким, обходя грудь, словно лепили меня заново из глины. Мужская ладонь легла на живот, медленно мучительно неторопливо поползла вниз, пересекая невидимую границу, остановившись у самого края тонкого белья под ночнушкой. Он не торопился, продолжая водить по коже. — Александр… — имя сорвалось стоном, когда его губы поцелуями прошлись по шее. Я уже чувствовала себя обнажённой под его взглядом, под его прикосновениями, хотя одежда всё ещё была на мне. Границы стирались, и оставалось только это всепоглощающее, нарастающее чувство, которое грозило смести меня с ног. Его пальцы скользнули под подол моей одежды. Ткань зашелестела, поднимаясь выше колен. Я зажмурилась сильнее, когда его ладонь легла поверх тонкого белья, уже промокшего от стыдливой влаги. — Расслабься, — он прижал руку сильнее, заставив меня выгнуться. Воздух перехватило. Каждое прикосновение било током — нежно, предательски нежно. Он выписывал круги, то замедляясь, то ускоряясь, будто дразня. Мышцы живота дёргались, ноги дрожали, но он не останавливался, пока я не застонала — громко, протяжно, прося большего. И в один миг ткань белья съехала вбок. Холодный воздух в мастерской обжёг интимность, но тут же его фаланги — тёплые, влажные от моего же желания — коснулись то самой точки. Я почти вскрикнула, но звук потерялся и так и остался в горле. Он целовал мои плечи жадно, чуть прикусывая кожу, а пальцы продолжали свой танец — бесконечность, пауза, снова бесконечность. Ритм всё увеличивался, заставляя дрожать от переполнявших меня ощущений. Горячая буря из возбуждения поднималась от пяток, сжимая живот, выжимая воздух из лёгких. — Александр, я… — начала, но не смогла закончить. Я будто упала. Упала в пропасть из огня и света, где тело взорвалось миллионом искр. Судорожно вцепилась в его запястье, пока волны оргазма били всё сильнее, вымывая стыд, страх, всё, кроме него самого. Я не кричала. Из горла не вырвалось ни звука. Только беззвучно открывала рот, судорожно, тяжело хватая воздух. Тело обмякло в его руках, утратив всякое сопротивление, став податливым и беспомощным. А он не отпускал. Его сильные руки обвили меня, обнимая. — Открой глаза, — скомандовал он и мягко отстранился, когда дыхание перестало дробиться на части, вернув себе подобие нормы. Я открыла. Александр уже стоял у мольберта, точно так же, как когда я только вошла. Он выглядел совершенно спокойным, сосредоточенным, будто ничего не случилось, будто только что не ласкал меня, заставляя плавиться в его руках. Эта внезапная отстранённость поразила меня не меньше, чем его прикосновения. — Запомни это ощущение, — сказал он, вновь беря в руки кусок угля. Его взгляд скользнул по холсту, а не по мне. Художник вернулся. — И приходи завтра. Но когда я шла к двери, все ещё находясь в какой-то прострации, его голос догнал: — И, Ася… — обернувшись, я встретила серьёзный взгляд. — Завтра — без одежды. Слова повисли в воздухе, совершенно неоспоримые. Они были сказаны не с похотью, а с требовательностью творца, который наконец нашёл свою музу и теперь готов использовать все её грани. Дверь за мной захлопнулась, но жар во мне остался — призрак, который будет греть меня до рассвета.