Глава 22 — Чуда не случилось

Сегодня пятница. И я опять забрал Киру на выходные.

Её шея снова разрисована фломастером "под меня". А экран телефона разбит.

Прячет, чтобы я не заметил…

Перед тем как идти домой, мы ужинаем в ресторане с детским меню, в нашем торговом центре.

— Как прошла твоя неделя?

— Ховошо.

— Чем ты занималась?

Ведет взглядом по потолку, словно пытаясь вспомнить.

— Вела себя хорошо?

— Нет… — поджимает губы.

Нам приносят меню.

— Что натворила?

— Из окна бвосила мяч.

— Зачем?

— Чтобы он отскочив. И поймать.

— Отскочил?

— Так себе… улетев за забов.

— Ругали?

— Да.

— Наказывали?

— Говшок васквашивать не дали.

— Какой горшок?

— Вовонтевы пвивезли говшочки и кваски. А я сидева наказанная.

— А ты хотела раскрасить?

Пожимает плечами.

— Выбирай, — киваю ей на картинки в меню.

— С бабушкой общалась?

— Да.

— Поладили?

— Да.

— О чем говорили?

— Я ей пева песню про бабушку.

— Очень интересно! — удивленно поднимаю глаза. — В твой репертуар входит песня про бабушку?!

А я думал один шансон.

— Угу… — кивает. — "Моя бабушка кувит твубку! Твубку кувит бабушка моЯ!" — выдаёт громко с выражением известный шлягер.

Все оборачиваются к нам.

— Ч-ч-ч! — раскрываю ладонь. — Я понял! Не надо продолжать!

Там опять по тексту про каких-нибудь падших женщин.

Волшебства не случилось.

— А бабушке понвавилось.

— Верю.

— Почему бабушка тут такая?… — трогает свою голову.

— Без волос? Её лечат химией и гормонами. От этого выпадают волосы. Но потом она восстановится. И волосы отрастут.

— А мавчишки сказали, что моя бабушка умвет… — ковыряет хмуро пальцем стол. — Что у Васи тоже так бовева, а потом умевла. И он в интевнате.

— Бабушку лечат лучшие врачи. У нас неплохой прогноз. Будем надеяться, что Наина всех победит. Она вообще не умеет проигрывать, твоя бабушка.

Кира, видимо, веря мне меньше, чем своим пацанам из интерната, продолжает мрачно ковырять скатерть.

— Что ещё интересного было?

— Зуб шатается… — поднимая вверх губу, качая языком передний зуб рядом с уже имеющейся дыркой.

— Когда я был маленький, — вспоминаю я. — Твоя бабушка выдергивала мне шатающиеся зубы, позволяя скинуть гантель с балкона.

— Как?

— Обвязывала нитью, другой край привязывала к гантели. Давала в руки. И разрешала скинуть.

— Ы-ы-ы… — делает круглые испуганные глаза Кира.

— Было не больно, — пожимаю плечами. — Но мы с тобой сходим к зубному врачу.

— Нет!

— Иногда стоит сходить к врачу, Кира. Ты выбрала?

— А мовжно фашлык? — морщится на детское меню.

— Можно.

Заказываю ей мясо, себе пасту с морепродуктами.

Учу пользоваться ножом. Но Кира сначала закидывает целый кусок в рот. А потом, уже жуя с набитым ртом, экспериментирует с ножом. Скрипит по тарелке.

— Ладно, ешь как тебе удобно, — вздохнув, забираю нож.

— Мовжно попвобовать? — доев свое мясо, целится вилкой в мою тарелку.

— Нет. Каждый есть то, что заказал. Одну порцию.

— Жадина.

— Нет. Переедать нельзя. А из чужой тарелки есть неприлично. В следующий раз, если хочешь, я закажу тебе эту пасту.

— Ну повжалуйста… один кусочек!

Вздохнув, двигаю к ней свою тарелку с остатками пасты.

— Один кусочек, — намекаю на оставшуюся креветку.

Но Кира сметает все, словно ест последний раз в жизни.

— Сейчас мы зайдем в офис, мне нужно проверить кое-что.

Рабочий день ещё не закончен.

По дороге Кира молча, своими голодными взглядами, выманивает у меня детский мармелад с начинкой из мармеладного отдела, булку с корицей "на утро" и стакан какао в стакане с героями мультфильма.

И мы идём со стаканами в руках. Я с кофе, она с какао.

— Не пей! — останавливаю ее. — Пусть остынет.

Подходим к лифту. Канарейкин идет тоже, выруливая из торгового ряда…

У меня ощущение, что он прямо ждёт меня каждый день, чтобы прокатиться вместе.

— Не нажимай! Не нажимай… — просит Кира, спеша к кнопке.

Но Канарейкин успевает нажать вперёд.

Кира обиженно надувается, глядя на него снизу вверх. Игнорируя ее, смотрит в телефон.

Заходим в лифт.

— Не нажимай! — шепчет Кира. — Я хочу… Дети нажимают кнопочки!

Но Канарейкин, словно назло, жмёт и наш и свой этаж, запуская лифт.

И в этот раз очевидно же что слышал её.

Вот мразь!

В моих ушах начинает звенеть от желания размазать его. Его цветной платок на шее выбешивает. Затянуть бы потуже…

Кира возмущённо округляет глаза, бросая на меня жалобный обиженный взгляд. Уныло и расстроенно опускает глаза.

Взорвавшись, луплю по кнопке "стоп" и следом "отмена".

Канарейкин отрывается взгляд от телефона, с вопросом поднимая бровь.

— Моя дочь желает нажать кнопку, — цежу я.

— Дочь? — удивленно. — А я здесь при чем?

— А ты ей мешаешь получать удовольствие.

— Это ваши проблемы, Платон Александрович.

— Кира… — киваю на панель. — Семь.

Сердито глядя на Канарейкина, она демонстративно жмёт кнопку. И прячется опять за меня.

Лифт едет вверх.

— Вообще-то мне на пятый!

— Твои проблемы, — сквозь зубы бросаю я, стоя у панели и глядя с угрозой ему в глаза.

Попробуй протяни свою клешню. Но Канарейкин не рискует. Только по лицу идут пятна.

Двери открываются на седьмом.

Выходя, Кира спотыкается об его кроссовок и ойкнув, выплескивает из стакана половину какао. На его брючину.

— Эй! — возмущённо рявкает Канарейкин. — Ты же намеренно это, да?

Кира вжимает голову в плечи.

— Не эйкай моей дочери, — толкаю его в грудак, впечатывая в стену лифта и освобождая ей путь.

Мог бы сделать шаг в сторону, мудак.

Выходим из лифта.

— Стовко какавы пвопаво! — причитает Кира, облизывая стаканчик и пальцы.

Сжав челюсти, чувствую как дергаются желваки. Каждый раз испытание — не всечь ему.

Вдох-выдох.

— Кира, нет! Мы ничего не облизываем.

Навстречу нам вылетает Сова.

В лёгком сарафане, с улыбкой, вся сияющая.

Сову, конечно, можно и облизать. Но это десерт исключительно мужской.

Замирает, с застывшей улыбкой.

Ну и кому мы так радостно светим?

— Кирюша, привет! — слегка прикасается пальцами к макушке Киры.

— Пвивет… — копошится с салфетками.

— Давай стаканчик подержу?

— Нет. И так маво оставось…

— А ты чего такая радостная, Сова? — пытливо смотрю на неё.

— Ещё вопросы будут? — дерзит мне.

— Будут. Передаётся ли радость половым путем?

Шлепает мне слегка тонкой пачкой бумаг по плечу.

— Другие. Рабочие.

Да нет у меня к ней рабочих. Пашет птичка, как конь со своим интимным магазином.

— А у тебя?

Идём рядом по коридору.

— Пока — нет… Только личные.

— М-м… весь во внимании.

Надюша хотела бы погулять с Кирюшей. Можно мы возьмём её завтра на часик?

— Хорошо. Всё?

— М-м… нет. Могу ли я… вернуть свои трусики? — шепчет почти беззвучно. — Зачем вам ношенные женские трусики, в конце концов? Что вы будете с ними делать?

Свернув листы в трубку, нервно водит по ним рукой вверх-вниз.

— Ношенные стоят в разы дороже, — стебу её. — Может, это капиталовложение.

— О, ужас, — шипит, зажмуриваясь. — Верните!

— Не-е-ет… Подарила, значит, подарила. Могу использовать для сексуальный фантазий, так как цель дарения была именно такая.

— У вас появится женщина. И найдёт их. Мало вам не покажется! И так вам будет и надо.

— Хорошая попытка. Но — нет.

Смотрю на её двигающийся по цилиндру из бумаг кулак. Словно это совсем не бумага, а…

— Мне кажется эти листы получают больше внимания, чем я. Если начнёшь делать это ритмичней, я за себя не отвечаю.

Замирает, тормозят кулак. Резко сжимает листы, сминая их.

С шипением оскаливаюсь, дергаясь от навеянных ощущений.

Мне снова прилетает бумагами по плечу.

— Ну это невозможно!

Согласен. Это уже невыносимо… Сдавайся Сова, пока начальник от токсикоза Канарейкину не втащил. Не хочется судиться…

Но чуда не случается и здесь. Фыркнув, сбегает.

Забираю бумаги в кабинете.

— Кира! Кира, пойдём…

— Домой?

— Домой.

Не исправляет больше на Кирилла. Прогресс?