Глава 44 — Могу

— Ну что ты свой вискарь цедишь, чаю с малиной выпей! — ругается на меня Наина.

Откинувшись в кресле, больше грею в руках, чем цежу. Спазм этот ебучий… — разминаю грудную клетку. Не отпускает.

Делаю глоток обжигающей жидкости, пытаясь расслабиться.

— У меня есть взрослый ответственный дублёр. В кои-то веки. Я хочу выпить за его здоровье! — взмахиваю стаканом.

— Вимон пвинести? — крутится возле меня Кира.

Кира крайне заботлива, когда я при ней пью. И мне это не нравится!

"Бесполезная", — всплывает в моей голове. Её так отчим называл. И я догадываюсь, каким образом она пыталась стать полезной, боясь, что он её бросит. Именно так. Прислуживая его пьянкам.

— Так… — наклоняюсь вперёд, заглядывая ей в глаза. — Ты больше не обслуживаешь взрослые застолья. Никогда.

— А?

— Как же объяснить?… — хмурюсь я. — Мам, помоги мне. Я не владею "детским".

— Это ничего. Наша Кира владеет "взрослым". Говори прямо.

— Твоя ценность не в том, что ты можешь принести мне сигареты или закуску. Или бутылку пива с утра. Ты вообще этого делать не должна. Никогда.

— А в чем? — озадаченно заламывает пальцы.

— Твоя ценность в том, что ты моя дочь.

Кира озадаченно чешет макушку.

— И чё делать?

— Что делать?.. — пожимаю плечами. — Ничего.

— Не пвиносить ничего? — с недоумением оглядывается на Наину.

— Когда ты обо мне заботишься, мне приятно. Но если ты будешь немножко счастлива — это будет меня радовать больше.

Опять оглядывается на Наину.

— Пвиносить или нет?

— Как хочешь, так и делай! — подсказывает Наина.

— Замавочили меня совсем! — закатывает глаза Кира.

А вообще, не бухать при ребёнке, Полярный.

Кот не слезает с моих рук. И черт с ним… Пусть сидит.

Киру это делает "немножечко счастливой". Она считает, что если я его тоже полюблю, то не выкину. И каждый раз уходя в сад, переживает, что выкину без неё.

Спускаю его на ковёр.

Уношу стакан на кухню. Там допиваю залпом.

— Давай-ка ложиться спать, моя девочка. Я привезла тебе фильмоскоп… — разговаривает с Кирой Наина.

— Мам, отпустишь меня сегодня в загул? Останешься? — прошу я. — Наверное, мне надо снять стресс.

— Поезжай.

Надеваю в комнате брюки, подслушивая их разговоры.

— А как ты Пватона забвава?

— О… это грустная история.

— Васскажи.

— Я любила человека, его звали Платон. Характер у меня всегда был просто дерьмо!

— Ма-а-ам… я тебя прошу… Нас выгонят из садика.

— Ладно! — сварливо. — За "дерьмо" ещё никого не выгоняли. Так, вот… Мы поругались. И как два принципиальных дурака изводили друг друга несколько месяцев.

— А чё вы повугались?

— Он хотел детей, я — нет. Я настаивала на том, что меня надо любить саму по себе. Не обременяя семьёй и детьми.

— И что же давше?

— Он ждал, что я одумаюсь, подойду. А я ждала, что подойдёт он, признав мое право на такой выбор.

Замолкает.

— И что? Что?…

— А потом он разбился… Насмерть. И… всё.

Тишина…

Это грустная история, да. Но эта история дала шанс выжить мне.

— Несколько лет я носила траур по нему.

— Что это такое?

— Это когда отказываешься радоваться жизни без человека, который умер. И очень сожалела, что не беременна от него. Что он никого мне после себя не оставил. А потом, узнала, что одна тварь бросила ребёнка в детском доме. Мальчика звали Платон… Забрала.

Выхожу к ним.

У Киры полные глаза застывших слёз.

— А кто умев, чтобы Пватон взяв меня?

— Никто не умер. Я взял тебя, потому что ты моя дочь. Мам… — сигнализирую ей. — Давай, какие-нибудь детские истории, а?

— Нам с Кирой нравятся такие. Да?

— Да, — кивает, поджимая губы и хлюпая носом.

— Ложитесь.

— Пватон повугался с Совой… — доверительно сдаёт меня Кира Наине. — Есви она умвёт?!

— Ки-ра… Не суём нос во взрослые дела! — повышая голос, говорю ей из прихожей.

Бежит ко мне.

— Помивись… — смотрит на меня строго исподлобья.

Вздыхаю.

— Помивись! Будешь потом дувак, как Наина.

— Всё, Кира. С Совой ничего не случится.

— Я буду немновжко счастливая, — крутит свою кудряшку на палец.

— Это шантаж.

— Мивись! — требовательно.

— Не могу.

Или… могу? От мысли, что вообще-то вполне себе могу, устоявшийся спазм в груди сразу отпускает.

Что она там вообще требовала-то?

Олесю уволить?

Я её и так уволил.

Что ещё?

— Я не хочу без Сов вадоваться. У меня тваув! — злится Кира.

— Закрыли разговор. И не кормить их! — кричу Наине. — И Кира, и кот сытые. Им будет плохо от переедания. Я ушёл.

Окна Совы сегодня не горят. Хотя время ещё детское. Обычно в такое еще горят…

Зачем-то иду к ее подъезду и жму на домофон. Нет отвечает. Нет дома.

Пока жду такси, выкуриваю сигарету. Зло и быстро.

Буду "дурак как Наина"… это факт.

Где она тусуется сегодня, я догадываюсь. В "Шалим" у Алека. И это снова меня откидывает назад от намерения поговорить с ней. Потому что гримерки — дело такое, там грех не потрахаться.

И если бы там, под этой ревнивой мутью, я бы не верил в порядочность Совы, то это меня бы сейчас остановило. Но… я верю, на самом деле. Не ревновать не могу. Но голос разума все же слышен.

— В "Шалим", — бросаю таксисту, садясь в машину.

Внутри очень людно. Все столики заняты. И я присаживаюсь к бару, делаю себе заказ.

На сцене сегодня саксофон. А вокалистки нет. Жду её какое-то время. Неужели ошибся?

И она проводит время как-то иначе… С кем?

— Алик здесь? — интересуюсь у бармена.

Он то наверняка знает "расписание" Совы.

— Да. Но он сегодня отдыхает, — кивает на ВИП-комнату за стеклянными бусами.

— С женщиной?

— Встреча одногруппников.

— М-м…

Знаю я его одногруппников!

Иду в сторону випки, отвожу бусы.

Там бурное застолье. Все уже вдрова. Говорят все одновременно, эмоционально. Льется шампанское.

Спиной ко мне Сова.

— Я тебе публично!.. Публично уже предложение делаю! — тянет её к себе Канарейкин.

— Данка, ну ты чего?! Вы такая классная пара были!

— Он тебя ещё с универа любит!

— Давайте их быстро обвенчаем!

— Да прекратите, — фыркает Сова, поднимаясь.

— Вадик, держи её!

Хватает её за талию.

— Объявляю нас мужем и женой, пока смерть не разлучит нас! Целуй, Сова! — ухмыляется.

— Горько! — вопит довольный народ.

Она упирается ладонями ему в грудь.

— Ну не смешно… Отпусти. Алик, — ищет Сова взглядом помощи.

Баран, блядь! — взрываюсь я.

— Канарейкин… — рычу я.

Все мгновенно замолкают.

— Ой! А это кто? — с любопытством интересуется какая-то дамочка.

— Смерть, — смотрю на Канарейкина тяжелым взглядом. — Которая вас разлучит сейчас.

Капитулирует, раскрывая ладони, с ухмылкой делает шаг назад.

Беру Сову за локоть.

— Разговор есть…

Вытягиваю.