Глава 49 — Легенда

Не решаюсь сразу звонить Полярному, звоню сначала Алеку. Может, он сможет… Но Алек где-то за городом.

Ещё пару звонков мимо. У меня не слишком много знакомых мужчин, многие, с кем учились и дружили, разъехались. А новых друзей я не заводила. Володю бы схватил инфаркт! Вхожие люди в нашу семью — это только люди его круга. Мой — не приветствовался.

Итак, торопись, Сова!

Канарейкин или Полярный? Других вариантов нет.

Но Канарейкин мне отвратителен гораздо больше Полярного, если честно. Хотя, уверена, что не откажет. Поэтому, выбора нет…

Несколько раз звоню Полярному. А он мне, как только беру трубку, он уже скинул, как только снова звоню — опять занято!

— Ну зачем ты мне звонишь?! — бормочу в отчаянии.

Кроме как очередного неадекватного наезда, я уже больше и не жду ничего. Такое ощущение, что он бывает мил, только когда хочет секса! И вчера он его получил и теперь снова можно быть рафинированной сволочью.

Жму на дозвон.

— Привет… — рычит на меня в трубку.

— Я… — лепечу, теряя слова.

Как же это тяжело — просить его о чём-то. Он словно специально сотню заборов наставил под напряжением, чтобы до его души не дотянулись.

— Мне нужна твоя помощь, — говорит он первый, требуя. — Чтобы ты приехала прямо сейчас!

Говорит практически с отвращением, словно насилуя себя.

— Нет, я…

Это мне нужна твоя!

Но договорить не успеваю, он перебивает, рявкая на меня.

— Сова, не будь сукой, пожалуйста! Речь о Кире. Она в больнице, на операции. Она очень просит тебя… Меня не пускают к ней.

— О, боже… А что?… А как?!

— У неё аппендицит. Она напугана до полусмерти. Я просто хочу, чтобы с моим ребёнком была именно ты! — срывается его голос. — Хочешь, заплачу. Хочешь… вообще все что хочешь!

— А я не могу… — дрожит мой голос.

Мою дочь сейчас увезут!

— Понятно… — скрипящим голосом.

Замолкает на несколько мгновений.

И как просить его о чем-то?!

— Ты умеешь неприятно удивлять, Сова!

— Заткнись, а!.. Боже… — всхлипываю. — Я не могу. Надю украли! Ее сейчас увезут далеко… — задыхаюсь я. — Я тебе звонила, попросить о помощи!

Делаю вдох поглубже.

Начинаю рыдать, понимая, что он не приедет мне помочь.

Он молча слушает мои рыдания. А я пытаюсь не впасть в истерику от всего происходящего. Что там Кира, а тут Надя и как это все разруливать прикажете?

— Так. Я понял. Слушай меня.

— Я с-с-слушаю… — заикаюсь я.

— Берёшь такси, едешь в хирургию, — чётко и спокойно диктует мне инструкцию.

Мне сейчас очень нужно это "чётко". Я на грани нервного срыва.

— А Надюша — моя забота, — добавляет он в конце. — Голосовым мне запиши весь расклад. Я выезжаю.

— Платон… а как ты ее… заберёшь без меня? — бегу к стоянке такси.

— Сова, просто выполни свою женскую миссию, а я выполню свою, мужскую. Я же, заметь, не спрашиваю у тебя, как ты будешь утихомиривать истерику Киры.

— Потому что я понятия не имею как!

— Бинго. И я. Но я уверен, что ты справишься лучше меня, в любом случае. Может быть, не идеально. Может быть у тебя вообще не получится. Но ты все равно… лучше.

Наверное… наверное, Полярный гораздо эффективнее, чем такая размазня как я.

Надо просто довериться. Все равно нет выбора!

— Пожалуйста, Платон, пожалуйста! — сажусь в такси. — Только забери ее. Я тебе все прощу. Клянусь. И буду считать тебя самым лучшим из мужчин!

— Ты простишь мне?! Я не ослышался?? Ну ты и нахалка… — цокает он надменно. — Это я! Я прощу тебе, ясно?!

Да что я тебе сделала?!

Скидывает вызов.

Просто нет слов…

И вспоминается мне его сабля в кабинете. Я бы сейчас ка-а-ак…

Сжимаю руку в кулак. Кажется, я его вчера немного душила. Надо было довести дело до конца. Украсть саблю и кастрировать Володю. И сумкой отлупить свекровь.

Всем раздав в своих фантазиях, переключаюсь на Киру. Вспоминаю, какой это ужас — больницы. И как я рожала…

— Бедненькая… — сжимается все внутри.

Немного бюрократии в больнице, и купив в их аптеке халат и другие важные вещи, я поднимаюсь на нужный этаж.

— Я мама Киры Мамаевой, — подхожу к медсестре. — Я могу к ней попасть?

С презрением оглядывает меня сверху вниз.

Видимо вчера, пока была пьяная, я плюнула в суп всем людям этого города.

— Что-то не так?

— В первую скоро привезут. Ждите.

Уходит и бормочет себе под нос.

— Вспомнила она, что мама… — ядовито.

Так, больше не пью!

Ловлю взгляд молоденькой медсестры, дергая вопросительно бровью.

— Ой, ваша девочка такое здесь устроила, — шепчет, округляя глаза. — Разнесла весь травмпункт. Разбила шкаф с лекарствами. С врачами дралась. Всех обматерила! Обещала всех убить. Ее кое-как успокоительным угомонили.

— Маленькая моя… — хватаюсь за сердце. — Как она?!

— О… вон Борис Егорыч пошёл. Он ей анестезию делал.

Срываюсь бегом за могучим бородатым врачом в синей форме.

— Борис Егорович! — Догоняю. — Я мама! Мама Кирюши! Как она?!

— Та самая мама, которая сидит в тюрьме? — подозрительно.

— Нет-нет! Другая мама.

— М-м. Операция прошла нормально. Перитонита нет. Впрочем, это вам хирург расскажет. Из под наркоза Кира вышла хорошо.

— Фух…

— И в целом, она… хорошо. Правда, у врачей сильно пополнился словарный запас! — дергает с намёком бровями. — Я бы советовал вам подписать разрешение на введение успокоительных. Ладно, если эта Кали разнесет отделение, так швы же разойтись могут.

— Нет! Кирюша очень послушная и разумная, она не станет… — убеждаю его. — Ее просто напугали.

— Вы точно мама Киры Мамаевой? — усмехается он с подозрением.

Киваю.

Что они наговаривают на ребёнка?!

— Все же подумайте. Я буду советовать на первые пару суток. Но так как в протокол лечения не входит, нужно разрешение родителей.

— Где она?

— Сейчас привезут. Ждите.

А ее все не везут и не везут. Меряю шагами коридор возле палаты, пишу уже десятый раз Полярному. Но он даже не читает!

" Напиши мне что-нибудь, умоляю!". Делаю короткий дозвон.

"Решаю вопрос".

Значит, ещё не решил. Внутри все трясётся.

В конце коридора из лифта выезжает каталка. Везёт ее сам Борис Егорович.

— "…Я начав жизнь в твущобах говодских… И добвых слов я не свыхав! Когда васкали вы детей своих, я есть пвоси-и-ив, я замевзав…" — поёт хрипло и жалобно Кирюша.

Она такая крошечка и вся осунулась, словно еще уменьшилась, что мои и так раздерганные нервы не выдерживают.

И зажав ладонью рот, я беззвучно рыдаю.

Борис Егорович хвалит ее "душевный" репертуар.

— Кирюша! — срываюсь к ней, роняя пакет.

— Почему так долго?!

— Концерт легенды! — многозначительно ухмыляется он.

С ума они там сошли?!

Прижимаюсь к ее хрупкому голому плечику лбом.

Что там резать вообще в этой куколке?!

Заливаю слезами.

— Что она пвачет? — шепчет Кира Борису Егоровичу. — Я что — увму?

— Э-э… Вы мне это прекратите! Рыдать и умирать у нас не положено.

— Нет… нет! Нет! — чмокаю ее лоб. — Я тебя просто жале-е-ею… — держась за каталку, иду рядом.

Сижу рядом с ней на узкой кровати, глотаю слезы не в силах успокоиться.

Палата старая, много коек, людно. Сидят мамы, бабушки, ходит медперсонал. Привозят-увозят капельницы. Кира в ужасе сжимается, когда они проезжают мимо нас. Пытаюсь отгородить собой Киру.

Трогаю ее крошечные пальчики. По капельке пою ее водичкой. Уговариваю потерпеть.

— Больно?

Хмурясь, прислушивается к себе.

— Говыныч сказав пока не будет боветь. Потом немновжко.

— Какой Горыныч?..

— Стваж сонного цавства, — важно.

— Борис Егорович?

— Да.

Вытираю слезы. Пишу Платону, что с Кирюшей все хорошо. Он в ответ пишет, что Надя с ним.

Словно тонна обрушивается с моих плеч. Смог…

— Ну что ты пвачешь?? — шепчет мне Кира.

Обмахиваю лицо руками.

— Просто… — пожимаю плечами. — Мне грустно.

Накрываю ее тонким казенным одеялом потеплее.

— Ты не уйдёшь? — сводя брови жалобно смотрит на меня.

Отрицательно кручу головой.

— Я с тобой, малыш.

— Пватон ушев… Отдав меня… — кусает обиженно пересохшие губы.

— Это не так!

— Так, — упрямо.

— Нет! Он поехал за Надюшей.

Сочиняю ей детскую версию произошедшего.

"Подойди к окну", — приходит сообщение.

Внизу стоят Платон и Надюша. Она держит его за руку. Машет мне и прыгает радостно.

Прикладываю ладонь к стеклу.

А потом достаю телефон и делаю несколько фото.

— Вот… — показываю Кире. — Они волнуются за тебя. Они рядышком…

Она закрывает фото Платона пальцем и, упрямо поджав губы, смотрит только на Надюшу.

— Папа тебя любит.

— Нет! И совсем не вубит. Надюшу вубит. А меня нет. Я пвохая.

— Очень любит! Я бы хотела, чтобы меня так любил папа…

— Нет.

Что же делать? Обиделась на Платона?! Как ее убедить, что это было необходимо?

Тянет меня к себе. Шепчет на ухо:

— Давай сбежим… пока они не пьишли.

— Кто они?

— Ввачи!.. — с ужасом.

— Врачи? Тебя напугали врачи??

— Я их всех… закопаю, — сердито прищуривается. — Вопатою.

— А как же твой Горыныч? Его тоже??

— Говыныч не ввач. Говыныч стваж.

— Хм…

— Мамаева! — заходит медсестра.

На автомате оглядываюсь, попытаюсь исправить, что "Сова". Но молча поднимаюсь и выхожу за ней.

— Вечером придут осматривать швы, ставить антибиотик и анальгетик. Подготовьте психологически ребенка. Нам здесь истерик не надо. Нам уничтоженного травмпункта хватило!

— А можно нам кого-то, кто умеет с детьми? Бориса Егорыча, например?

— Вам анестезиолог медсестрой прислуживать должен? — оскорбленно. — У него операции.

— Но вы поймите, у ребёнка травма. Кира была в детском доме.

— Это — в психиатрическое. У нас на травмы ресурса нет.

Уходя, опять бормочет на меня:

— Ребёнок у неё в детском доме был! Опомнилась… Нашла теперь крайних!

Какая злюка!!

Подхожу к той самой девушке, которая рассказала мне про Киру.

— А у вас есть врач, которого все дети любят? Нам очень нужен.

— Хм… У нас нет, — скашивает многозначительный взгляд вслед старшей сестре. — Есть в травматологии, зав отделением. Державин. Это на этаж выше.

— Пойду искать…