Глава 7 — Понять и простить

Завожу Киру домой.

Притихнув, она оглядывает прихожую.

— Нравится?

— Чевное — это фтобы не пачкавось… — понимающе комментирует она.

— Чёрное — это потому что я люблю чёрный цвет.

Проходим в гостиную. Кира по ходу ведёт пальцами по пробковой стене, ощупывая её.

Останавливается перед светлым ковром. Переводит на меня подозрительный взгляд.

— Мовжно наступать?

— Конечно.

— У нас в гвуппе ковев. Наступать невзя.

— Зачем же он тогда?

— Для квасоты конечно! — скептически смотрит на меня. — Кавждый наступит и что останется? Твяпка гвязная.

— У нас тут "каждые" не ходят. Только ты и я. Можно наступать.

Осторожно идёт.

— А есви жвачка упадет? — возит ногой по ворсу.

— А со жвачкой у нас как в Сингапуре. Ввоз запрещён.

— Кто такая Сингапура?

— Страна в Азии… Пойдём, я покажу тебе твою комнату.

Моей спальне пришлось потесниться и принять ещё и кабинет. А на месте кабинета теперь спальня Киры.

Из мебели там пока только та кровать, что она выбрала. И коробка с игрушками.

Стоит в дверях, смотрит.

— Стувчик нужен. Для одевжды.

— Купим… Ты выберешь потом и все остальное. Пойдём.

Готовлю ужин.

Отправляю её в туалет и мыть руки.

Выходит оттуда, держа в руках небольшой свёрток отмотанной туалетной бумаги.

— Это зачем тебе?

— Запас… — по деловому. — Вдвуг закончится.

— Не закончится.

Но все равно уносит к себе в комнату. Прячет за шторой на подоконнике.

— Ты не против глазуньи с беконом?

— Чё?

— Яйца жаренные с колбасой будешь?

Бодренько кивает.

Пока я готовлю, вижу боковым зрением, как стаскивает со стола ломтик хлеба.

— И куда ты его понесла? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— А?

— Продукты — только на кухне. Такие у нас правила. Проголодаешься, скажешь, я тебя накормлю.

Усаживаю её напротив себя, на барный стул.

Пока она с аппетитом ест, игнорируя нож и макая хлебом в желток, разглядываю.

Тихо играет классическая музыка.

— Как в цевкви, — выносит недовольно вердикт Кира.

— Ты была в церкви?

— Ага… макали гововой в воду. Дядька там в пватье. Вугал мамку.

— Крестили что ли?

Пожимает плечами.

— Потом меня вугал.

— За что?

— Пвосто так.

— Ой, врёте вы, Кира Платоновна. Просто так "дядьки в платьях" не ругают.

— А подумаефь… — с набитым ртом. — Взява у него фтучку. У него много, а он жадничает!

— Ясно… — вздыхаю. — С мамой как тебе жилось?

Пожимает плечами.

— Уходива. Я с отчимом быва.

— Не обижал он тебя?

— Нет. Овал только на меня. Гововил, быва бы ты пацан… А так дывка от бубвика. Как мамка никчемная писюха.

— Понятно. Музыку он такую слушал, да?

— Какую?

— Зелень ешь. Это полезно.

Куксится.

— Молока или сока? — предлагаю ей.

— Сока… и мовока!

— Ещё есть йогурт.

— И это давай… — жуя.

Отставляю тарелку с недоеденным беконом.

Пока наливаю ей йогурт, замечаю, как стаскивает из моей тарелки бекон.

— Может, тебе положить ещё?

— Ковбаски…

Перекладываю ей на тарелку остатки бекона и ещё одно яйцо.

И куда там только влезает в это тщедушное тельце.

— Тебе плохо не станет?

— Мне станет хо-во-шо… — удовлетворённо откидывается назад.

Отправляю в ванную. Сажусь за телефон.

Неприятная неожиданность в том, что ни один магазин в нашем городе не доставляет детские вещи после шести.

А заранее я не купил.

Перебираю в шкафу свои футболки. Нет… из любой выскользнет из горловины. Не пойдет.

А её вещи надеть на неё после ванной я не могу. Я бы вообще их выбросил.

Не могу и уйти в магазин, оставив её в ванной одну. В моей книге написано, что детей такого возраста оставлять в ванной нельзя.

Дверь в ванную открыта.

Мы договорились, что она будет петь. И Кира поёт. Этот ход тоже записан в моей книге по детской психологии.

Надо сказать, что голос и слух у неё отменный. Видимо, в меня. Но с той разницей, что я терпеть не могу петь, а ей нравится.

Репертуар у неё сплошной шансон.

— "В нашей двеви нету таких, даже сведи шкувцентвовых… Ты-чокопай, ты не гвусти, ты не скучай!" — текст поёт как услышала, перевирая некоторые слова.

Некоторые сливает в неведанные конструкции. И Тверь превращается в дверь. А девочка-пай в чокопай.

Раздаётся громкий всплеск.

— Кира! Ты не утонула?

Молчит.

— Кира? — заглядываю я.

Стоит в пене, хлопает глазами.

— Все нормально?

Поджимает губы. И стоит как солдат после бомбёжки. Эпично, трагично и молча.

Стекая с ее шеи на пену падает красная капля.

— Так…

Опускаю ошарашенно взгляд. Пена розовая местами.

— Ты поранилась?!

Кивает.

— Как?!

— Об повочку гововой…

У стеклянной полки сколот край, и она словно лезвие.

— Черт! Она же целая была.

— Это не я! — вытягивается, выпучивая глаза.

Развернув полотенце, подхватываю её из воды на руки. Полотенце тут же пачкается кровью.

— Где, покажи.

И у нас начинается повторение истории с порезом. Ничего не даёт сделать, а кровь льётся по шее.

Пытаюсь посмотреть насильно, но выкрутившись убегает голышом в ванную и запирается там.

— Я сейчас вызову скорую, Кира! — стучу. — Открывай.

— А они скажут, фто мы дуваки! — кричит оттуда. — И из-за цавапинки их позвали! Будут тебя вугать!

— Кира… Это очень опасно.

— Не пвидумывай!

— Я просто посмотрю и все! Если рана небольшая, то не буду тебя трогать.

Уснёт, засыплю местным антибиотиком.

— Ага! А если бовшая?!

— А если большая, тебе обезболят сначала. И ты ничего не почувствуешь.

— Вланьё!

Пытаюсь призвать к её практичный стороне.

— У меня есть старый телефон. Я его тебе подарю.

— Аха! Своманный!

— Нет. Целый. Будешь играть и смотреть мультики.

Через минуту выглядывает.

— Честно?

— Обещаю.

— Ну посмотви… — снисходительно.

Рана небольшая. Надеюсь, её иммунитет такой же борзый как и хозяйка. И нас пронесёт.

Закидываю её вещи в машинку. Оборачиваю в полотенце, как в тогу.

— Тевефон, — требует она.

Заряжаю, обнуляю всю информацию. Вручаю.

Несёт как сокровище, двумя руками.

Мы расходимся по своим комнатам.

Ну вот, все не так уж и страшно, да? У каждого свое личное пространство.

Слышу, как пару раз шмыгает в кухню. Там фрукты на столе и шоколад… Понять и простить.

Тихо заглядываю к ней в комнату. Лежит на своей кровати-качалке. Держа телефон над лицом смотрит мультики. Громко… Просунув ногу между решетками кровати, толкается ей в стену, ритмично укачивая себя. Глаза смыкаются…

Ухожу к себе. Ну вот, и этот день мы пережили. От усталости начинаю вырубаться.

И снится мне Сова. Как её окучивает Канарейкин, наглаживая ее роскошную задницу и заливая что-то в уши. Не твоего полета птица, ничтожество. Тебе больше идут дешевые шлюшки. Которых ты собственно всегда и склеивал. Наблюдаю за сценой с ревнивым отвращением. Да и Сову почему-то в процессе пиздец как жёстко тошнит!

В целом, меня от него тошнит не меньше. Так что могу понять и простить Сову.

Распахиваю глаза, понимая, что звук реальный, а не часть сна.

— Буэ-э-э… — доносится из ванной.

— Кира?!