25

На дрожащих ногах ступаю на прохладный пол, позволяя отчаянному волнению снова взять над собой верх. Но прежде, чем прикрываю нагое тело сорочкой, замираю и смотрю на брошенные у кровати брюки и пиджак Мирона.

С минуту я не отвожу взгляд, нервно прикусывая изнутри щеку. Где-то там должен быть ключ к моей свободе и у меня даже есть возможность его использовать. Вот только я наверняка знаю, что не воспользуюсь этим шансом. Потому что, как бы не хотела, не могу. Куда я пойду? К пьянице отцу? К жене или дочери Мирона, которых сейчас я вообще хочу видеть меньше всего? К Антону? Нет… мне некуда идти. Я не собиралась бежать, хотя совру, если не скажу, что после проявленной в мою сторону агрессии, не стала думать об этом чаще. Но он без какого-либо предупреждения закрыл меня на четыре дня. Полностью отрезал от окружающего мира. Да я думала, с ума сойду.

Во-первых, я уже почти неделю нормально не говорила с мамой, даже представлять не хочу, что случилось, если она вдруг сама решила связаться со мной... Маме крайне опасно нервничать, поэтому сегодня я просто обязана навестить ее, ведь раньше приезжала каждую пятницу. Правда за последние недели моя жизнь сильно изменилась, и я не хочу, чтобы этот вопрос начал волновать мою маму. Для нее у меня все прекрасно: хорошая успеваемость в универе, подруги и друзья, дешевое общежитие и две работы на лето. Собственно говоря, это и объясняет мое отсутствие в последнее время (естественно, это наглая ложь во благо ее спокойствия). 

А во-вторых, в эти дни я не видела Мирона. При том, что наша последняя встреча, можно сказать, закончилась в мою пользу, вот только ожидание ответного визита затянулось, а после того, как я пообщалась с его братом и вовсе превратилось в пепел на ветру. Меня кидало от беспомощной ярости до тоски и обратно. Я даже начала ненавидеть эту долбанную квартиру. Идеальную долбанную квартиру. Жизнь в таких условиях могла мне только сниться, и все-таки я презирала это место. Одиночество и отчаяние съедали меня в стенах с дорогущим интерьером в классическом английском стиле. Но у меня не было выбора, кроме как сидеть и ждать. За это я ненавижу серого волчару всеми фибрами своей души. И все же маленькая, отважная часть этой души жаждала этого мужчину.

Я словно неразумная бабочка, которая в конечном счете сгорит в пламени его удушливых объятий. Но за пределами этого пламени есть определенно что-то более опасное, адское пекло, где спасения мне уж точно не сыскать.

Я будто нарочно вдалбливаю себе это в голову, пытаясь оправдать его. Хоть этого вовсе и не требуется, потому что я отчетливо понимаю — Мирон мой спасительный плот, дающий мне крышу над головой, деньги, еду и защиту… В последнем я, конечно, начинаю сомневаться. Особенно, если принять за чистую монету слова Тихона, изначально показавшиеся мне выдуманной историей, целью которой было запугать меня.

Однако после сегодняшнего срыва Мирона все же заставляю себя принять неизбежное. Я пленница. Узник в мире опасных мужчин. К тому же сегодня я поняла еще кое-что… Оказывается, в той красной комнате Мирон не был таким опасным, каким показался на первый взгляд. Но сегодня… теперь я боюсь его. Вот только видимо недостаточно, раз натягиваю сорочку и выскальзываю из комнаты.

Пульс пускается в бегство по венам, отчего у меня перехватывает дыхание, пока я проглатываю застрявший кусок трусости и толкаю дверь…

В полнейшем замешательстве я прокрадываюсь в ванную с тусклым освещением, но тут же столбенею, прикрывая ладонью ахнувший рот. Правда, все-таки из него успевает вылететь жалобный писк, который привлекает внимание хмурого волка.

Теперь я начинаю жалеть о своей смелости, нет, начинаю ненавидеть эту долбанную смелость.

Как в замедленной съемке мужчина поворачивает голову и смотрит на меня, так пристально, что на мгновение мне хочется вжать голову между плеч, а то и вовсе исчезнуть из-под прицела ожесточенного взгляда обжигающе синих глаз. Глаз, в которых пляшут черные демоны.

После случившегося я не могу не испытывать чувство страха, как бы не храбрилась внутри. Кажется легкие так же замерли, как и все мои жизненно важные органы, потому что он смотрит на меня так, словно я кусок мяса. Его кусок мяса. Но, слава господу, это длится всего лишь мгновение, прежде чем Мирон теряет ко мне собственнический интерес, а его ледяные глаза снова контролируют острый наконечник иглы, пронзающий окровавленную плоть.

Поудобней опершись бедрами о раковину, он стежок за стежком протыкает кожу иглой, с шипением затягивая тот самый порез, больше ни разу не обратив на мое присутствие никакого внимания. Подобно хладнокровному хирургу он расплавляется с собой, будто меня здесь вообще нет, отчего становится очень неуютно. Так же как и смотреть, как безэмоционально он штопает себя. А между тем в голову закрадывается неприятная мысль о том, что я по-настоящему переживаю за него.

— Может быть, стоит обратиться в больницу? — только сейчас я понимаю, что мой голос дрожит, грозя очередным потоком слез. Но вылетевший необдуманный вопрос остается без ответа, в то время как Мирон уже сбрасывает окровавленную иголку в раковину, устало вцепившись в ее мраморные края напряженными руками. От этого движения его плечи вздымаются и опадают, показывая, сколько сил ему требуется даже на то, чтобы просто дышать. И я ничего не могу с собой поделать, нарастающее беспокойство неприятно зудит прямо под кожей.

Черт возьми, мне хочется проявить долбанное сострадание.

Закусив изнутри щеку, я на носочках подкрадываюсь к своему волку: — Мирон… — несмело провожу ладонью по каменной спине, но это прикосновение не расслабляет его, а лишь приводит в раздражение, прежде чем мою руку откидывают в сторону.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Уходи, — выпаливает он тоном, не терпящим возражений, отчего я вздрагиваю и отступаю на шаг назад. Но по какой-то причине остаюсь стоять на месте, снова получая доминирующий мужской взгляд, за которым следует сдавленное рычание: — Варя, выйди и закрой за собой эту чертову дверь. Сейчас же!

Порывистый вздох обжигает собственные губы и воздух покидает мои легкие, прежде чем я вылетаю из ванной прочь и останавливаюсь только на кухне.

В носу опять начинает неприятно жечь, настолько, что горло сковывает безжалостно нарастающий ком горечи. Я ведь ничего плохого не сделала… Даже не сбежала, хотя могла, но вместо этого сработал инстинкт сестры милосердия. Который оказался никому не нужным.

Эмоции шатают меня из стороны в стороны как маленькие металлические шарики Ньютона. Почему-то опять это долбанное незнакомое мне чувство поглощает меня с головой, поэтому я начинаю заваривать себе чай и для успокоения добавляю в него побольше мелиссы.

Необходимо хоть немного отвлечься от ненужных мыслей, но, когда проходит еще некоторое время, а дверь в ванную по-прежнему остается закрытой, тревога снова заполняет каждый сантиметр в моей груди.

Час спустя, устроившись с голыми ногами на барном стуле и уже с холодной чашкой чая в руках, я в ожидании смотрю в одну точку. Даже не сразу замечаю, что моя нижняя губа до боли искусана. Испустив протяжный вздох, убираю чашку на стол и, сложив руки на коленях, кладу на них голову, устремляя усталый взгляд в окно. Там быстро бегут хмурые тучи, затягивая кусочки светлого неба во тьму и грозя обрушить острые капли дождя на стекло. Кажется именно этого мне в данную минуту и не хватает, пока хлопок дверью не вынуждает меня вздрогнуть, а уже через мгновение на кухне появляется мрачная фигура Мирона, мрачная и, черт возьми, сексуальная с одним лишь полотенцем, обернутым вокруг крепких бедер.

Какого хрена у него такое идеальное тело?

В движении оно еще прекрасней. По рельефной татуированной груди стекают редкие капли воды, волосы тоже влажные и несколько темных прядей спадают прямо на его упрямый лоб. Мои кончики пальцев тут же охватывает колючий зуд от желания поправить их. И мужчина предоставляет мне эту возможность, когда подходит слишком близко, позволяя ощутить холодную свежесть, исходящую от его кожи.

Волнительное напряжение снова окутывает мое глупое сердце, и я невольно выпрямляюсь на стуле, опуская ноги вниз и случайно задевая его торс коленями, убеждаясь в том, что на ощупь его кожа обжигающе холодная. Будто он все это время лежал в ванной со льдом. А встретившись с сапфирово-синей радужкой внимательных глаз, тут же испытываю желание увеличить дистанцию.

Часть темноты все еще присутствует в нем. И как всегда это молчание. Оно убивает меня, потому что мне хочется снова сказать какую-то чушь.

Тем более когда мозг находится в плену этого порочного дьявола, практически обнаженного передо мной.

— Ты в порядке? — мой вопрос разбивается о молчание крепко сжатых губ. — Хочешь что-нибудь? Может чаю… или приготовить что-нибудь? — тишина. Я начинаю нервничать, но из последних сил пытаюсь это скрыть. — Я голодна, может, составишь мне компанию?

Черт бы тебя побрал, Гронская! Заткнись, пожалуйста! Откуда у тебя эта любезность? Любезность, которая на хрен ему не нужна.

— Я тоже голоден, — наконец раздается его низкий с хрипотцой голос, отчего я закусываю нижнюю губу, все еще неотрывно смотря на него снизу вверх. Ну почему он такой мрачный и… и привлекательный.

— Я могу приготовить обед… — едва не пищу я, видя, как Мирон склоняется ближе ко мне, — нам… — запинаюсь, когда он прижимается губами к моему уху и теряю дыхание, когда слышу:

— Ты можешь просто раздвинуть ноги.

Вот черт.

Горячая близость сменяется холодными мурашками, а  грубые пальцы уже цепляют за подбородок, прежде чем он находит ими мои губы и проводит по нижней, удерживая меня под прицелом пристального взгляда. Из груди вырывается резкий вздох и мне кажется в ответ он издает какой-то утробный звук, а потом запускает ручищи под мои ягодицы и сжимает их с мужской потребностью, устраиваясь между моих ног.

— Мирон… — я обеспокоено упираюсь ему в грудь и бросаю взгляд на свежий шов, но ладонь, сжавшая мой затылок, вынуждает посмотреть на суровое мужское лицо.

— Царапина, — хрипит мне в рот, еще крепче вдавливая меня в себя. — Ты нужна мне сегодня.

С этими словами он поднимает меня на руки, а я испугано цепляюсь за его широкую шею.