28
Уже час мы едем в губительной тишине, потому что Мирон молчит, а я все это время думаю о том, что он приехал, как и обещал. В шесть часов. Приехал, чтобы отвезти меня к маме. Значит, все не так и я важна для него?
От подобной мысли начинаю еще быстрей теребить в руках новый телефон. Новый… Мной овладевает желание поблагодарить Мирона за очередной подарок, но старая обида сдерживает порыв.Он сам разбил мой телефон, конечно не такой дорогой, но все же я и не просила его покупать мне улучшенную версию, на которую у меня никогда бы не хватило денег. Да я вообще не просила его ничего покупать. Потому что рядом с ним мне не хочется чувствовать себя продажной, но пока все так и получается. И я не знаю, как завести с ним разговор на эту тему. А еще как спросить насчет перечисленных денег. Ведь после слов его брата напрашивается вывод, что Орлов к этому не имеет никакого отношения, это сделал либо Тихон, либо Мирон.
Кроме того, я не знаю, как рассказать Мирону о сегодняшнем разговоре с Асей. Не то чтобы не знаю, просто пока не готова к нему, поэтому начинаю издалека:
— Сколько времени я еще буду вынуждена сидеть взаперти? — наконец нарушаю тишину и даже получаю некоторое облегчение от того, что сделала это.
— Сколько потребуется.
Ну вот, он снова возвращает наш диалог в прежнее русло. Ноль вопросов, ноль ответов.
Сглатываю образовавшийся от обиды ком в горле, прежде чем попытаться снова:
— Мирон, я бы хотела устроиться на летнее время на работу, надеюсь, ты не будешь против, потому что больше брать твои деньги я не могу.
— Что изменилось?
Сейчас я хочу остановить машину и забраться к нему на колени, чтобы не чувствовать себя такой уязвимой от его равнодушия.
— А у тебя ничего не изменилось? — с нескрываемым отчаянием интересуюсь я, будто он одним словом снимет всю тревогу с моей груди.
— Ты не услышишь того, что хочешь, Варя, — небрежно роняет он, проводя языком по нижней губе, а я прослеживаю это движение от и до, прежде чем трескаюсь как хрустальный шар, который вот-вот лопнет. Но потом прочищаю горло, ловя себя на очередной слабости. Так быть не должно.
— Изменилось то, что я больше не хочу твоих денег. Не хочу быть обязанной тебе. Я не собиралась становиться такой… — Мирон молчит, тем самым ни разу не облегчая мою исповедь. Ла-а-адно. — Я пришла в тот клуб лишь раз, и больше возвращаться туда не собиралась, а тем более постоянно заниматься… этим… Просто я совершила глупость, потому что была очень ограничена во времени и, возможно, рядом не хватало нужного человека… Человека, который бы остановил меня, помог бы не совершить ошибку… Если бы я только знала, чем все это обернется… и какие повлечет последствия…
— Ты бы не совершила этого? — улавливаю в его безразличном голосе сквозящую горькую нотку сарказма, но мне не стоит принимать все близко к сердцу, передо мной снова тот самый Мирон.
— Я, — вздыхаю и качаю головой. — Я не знаю… Моя мама тяжело больна, и уже давно. Все деньги, которые мы могли получить с продажи машины, дачи и из фонда, давно истрачены. Но на лекарства я могла зарабатывать после пар в кафе, ресторанах, или по выходным в клубах… Ночных клубах, не тех, о которых ты подумал, — резко выпаливаю я, до боли прикусывая нижнюю губу, но вскоре выдыхаю и продолжаю: — А потом у мамы началось осложнение. Потребовались большие деньги, и очень срочно, не было времени ждать… и тогда старая знакомая подсказала мне выход из ситуации… Я согласилась, ведь с ее слов все было так просто, нужно было лишь потерпеть и потом забыть все, как страшный сон, о котором, я была уверена, никто не узнает. — Тяжелый вздох помогает мне продолжить. — Ее зовут Алексия. Она познакомила меня с Орловым и помогла попасть в этот клуб, хотя я не соответствовала, скажем так, всем критерием. А потом я встретила тебя, дальше ты и сам все знаешь, — поднимаю голову и смотрю на Мирона, но он все также ведет машину, не отрывая сосредоточенного взгляда от дороги. Поэтому и я отворачиваюсь, но потом слышу…
— Хотел бы я встретить твою знакомую раньше и с корнем вырвать ее грязный язык, чтобы ты никогда не узнала о том клубе.
— Но тогда я бы не встретила тебя, — шепчу так тихо, что, скорее всего, он этого не услышит. — Можно задать тебе вопрос? Только пообещай ответить.
— Я не даю обещаний, Варя, но вопрос ты задать можешь.
— Ты знаешь, кто внес деньги на счет фонда?
— Их внес я, потому что узнал, что Орлов не сдержал слово и не перечислил тебе всю сумму. Подобных вещей я не терплю, ты выполнила свою работу и должна была получить оплату, на которую рассчитывала.
Зажмуриваюсь и трясу головой. Почему-то я надеялась, чтобы это был не он. Теперь я до конца жизни буду чувствовать себя обязанной.
— Значит, ты все знал? — снова смотрю на Мирона, чтобы поймать хоть толику эмоций на его неподвижном лице. — Почему не сказал мне сразу?
— Для меня это не было оправданием твоего поступка. И никогда не будет.
Очередная волна смятения накрывает меня с головой. А ведь я наивно полагала, что если он узнает… поймет… Но с чего бы ему понимать девку, которая сама пришла и встала перед ним на колени?
— Ты спишь с кем-то еще... кроме меня? — я даже не понимаю как этот вопрос ускользает с моего языка, который мне тут же хочется облить кислотой, потому что Мирон поворачивается в мою сторону и с минуту буравит презрительным взглядом синих глаз, а потом возвращается обратно к дороге.
— С закрытым ртом ты мне нравишься больше. Я не выношу глупую болтовню.
Какой же он все-таки козлина!
Некоторое время в салоне вновь повисает тишина, а я теперь еще больше уверена, что не единственная кого он награждает своим семенным посохом. Да и с чего бы мне быть единственной? Глупости какие…
— Почему ты не живешь с отцом? — его строгий голос внезапно вторгается в мои мысли, вынуждая мои глаза вылезти из орбит.
Значит, отвечать на мои вопросы он не хочет, а задавать свои горазд? При том, что мои шансы не ответить ему весьма плачевны, как бы мне не было противно освещать эту тему. Хотя, если его братец настолько осведомлен о моей жизни, уверена и Мирон от него не отстает. Однако, я предпочитаю ответить, нежели задохнуться от собственных мыслей, которые сейчас очень бесят.
— Папа много пьет… — заправляю волосы за уши и невольно наблюдаю, как крепко его мощные руки сжимают руль. — Мне не комфортно находиться там без мамы. Да и до универа далеко.
— Он бил тебя?
Теперь я даже поворачиваюсь в сторону Мирона.
— Почему ты спрашиваешь?
— Не отвечай мне вопросом на вопрос, Бунтарка.
— Это тебя не касается! Я тоже имею права ответить только на один вопрос!
Сложив руки на груди, я отворачиваюсь. Для чего он все это делает? Везет в больницу? Расспрашивает о семье? И в тоже время остается грубым и черствым.
Мне не стыдно говорить о своей не идеальной семье, но, будучи пьяным, отец и правда частенько проявлял ко мне агрессию. Один раз он так сильно ударил меня, что сломал нос, а в больнице пришлось сказать, что я влетела в дверной косяк. И таких ситуаций было слишком много, достаточно, чтобы возненавидеть отца. Но почему-то я не ненавижу его, а наоборот жалею. Раньше, когда он чаще оставался трезвым, с ним было интересно. Мы ходили на рыбалку, помогали вместе маме, даже на охоту с ним ездили, правда в итоге я заснула и приехала домой, завернутая охотничьей колбаской в матрас. Помню, как мама тогда ругалась на папу за то, что он потащил меня маленькую с собой и мужиками на весьма недетское развлечение. Но мне всегда было весело с ним, поэтому в такие моменты хотелось защитить его от мамы. Я любила его всем своим сердцем и душой. А в итоге мне досталось от папы холодное безразличие, перегар и рукоприкладство. И теперь приходится держаться от него подальше, потому что больше меня защитить не кому…
— Можешь остановить здесь. Я дойду. — Отстегиваю ремень безопасности и прикрываю на секунду глаза, чтобы окончательно выбросить из головы мысли о папе.
— Я провожу. — Мирон открывает дверь и уже через мгновение оказывается с моей стороны.
— Надеюсь, в больницу я смогу зайти без твоей охраны? — пытаюсь отшутиться, но когда широкая ладонь ложиться на заднюю поверхность моей шеи, я едва справляюсь с возможностью смотреть в его опасные глаза и одновременно дышать.
— Сможешь. Я подожду тебя на выходе. Только давай без глупостей, Варя. У меня нет времени бегать за тобой и спасть твою хорошенькую задницу. — Он проводит большим пальцем мне по горлу, отчего я тут же сглатываю, не сводя с него зачарованного взгляда.
— Обещаю, ничего не случится… — уже хочу убрать его руку и вылезти из машины, как грубая хватка возвращает меня обратно. Сталкивает нас лицом к лицу.
— Даже я не могу дать такое обещание, — тихо произносит у моих губ и проводит по ним носом, но ожидаемый поцелуй я не получаю. Из-за чего не в силах сдержать укол неприятного разочарования, потому что, после того как он ушел из квартиры утром, Мирон больше никак не касался меня. Сама не могу понять, почему меня это волнует. — Даю тебе двадцать минут, не выйдешь, я приду за тобой и никому из нас это не понравится, — Мирон медленно убирает руку с моей шеи, а потом и сам отступает назад, позволяя мне выбраться из машины.
Я даже не оборачиваюсь, когда мельтешу ногами в сторону больницы и скрываюсь в дверях, так же как и не замечаю, как добираюсь до сестринского поста, переодеваюсь и дохожу до палаты. Но стоит мне увидеть спящую маму, все, что было до этого, становится неважным. Сейчас есть только она, по крайней мере, я так думаю, пока не вижу входящий звонок от Аси.
Проклятье. Сердце делает сальто в груди и падает куда-то в желудок, а ладони покрываются липким потом.
— Да, Ась, — шепотом отвечаю на звонок и аккуратно выхожу в коридор, чтобы не разбудить маму. И я понимаю, что сделала правильно, когда вместо ответа слышу визг вперемешку с неразборчивыми звуками.
— А теперь давай по-русски, — сквозь тихий смешок произношу я и прижимаю телефон к уху плечом, чтобы завязать волосы в хвост.
— Гроцкая! Забудь все, что я тебе вчера наговорила!
— Эм, ладно. — Пожимаю плечами и хмурю брови, быстро расправляясь с резинкой для волос. — А что случилось то?
— В общем, мне сегодня мама рассказала, что с папой все налаживается! У них даже секс был на днях! Прикинь, да?!
Сердце вмиг сжимается до невидимой молекулы.
— Как это?.. — глухо выдыхаю я, едва не роняя телефон из рук.
— Ну вот так! Капец, ты не представляешь, как я рада! Мама светится как звездочка. Вот что секс творит с женщиной…
Ошеломленная, я отхожу от маминой палаты и падаю на скамейку. На некоторое мгновение просто выпадаю из разговора, почти не справляясь с болью, разрастающейся в груди. Сейчас она настолько раздражает, что мне хочется вырвать ее с корнем. Почему так больно? Ничего удивительного, Ольга красивая женщина, вдобавок бывшая жена… Я ведь не могу ревновать. Это ведь глупость. Не хватало еще подцепить синдром Адели. Господи, нет, только не это.