32

Закрываю глаза и боюсь их открыть. Потому что мне не нравится то, что я слышу. Я узнала этот голос.

— Ты слабак, — от мрачного хриплого рычания Мирона по спине скатывается холодная капелька пота. — Никто не имеет права ее трогать. Понимаешь это? Никто. Она моя.

Но вместо ответа раздается хруст, а за ним и сдавленный вопль Антона, от которого содрогается каждая фибра моей души.

— Ч-что… Что ты, блядь, творишь?! — прерывисто выкрикивает парень, — ты знаешь, кто мой… —  очередной ужасный звук вперемешку с сопливым хныканьем. — Пожалуйста, хватит. Остановись. Я все понял… понял… Не трону я ее…

— Ты кусок сраного избалованного дерьма, парень, — зло цедит Мирон. — И мне не нравятся такие, как ты. А знаешь, что я делаю с теми, кто мне не нравится?

Понимание того, что если я продолжу сидеть и прятаться за покрытыми холодным потом ладонями, то Мирон не остановится, вынуждает меня нащупать дрожащими пальцами ручку и вывалиться из машины. А когда я с усилием поднимаюсь на ватные ноги и вижу злого и жаждущего мести серого волка, мое безжизненное сердце падает куда-то вниз.

В каждом его движении читается неутомимая жажда крови. Во взгляде ледяной холод. В голосе — смерть. Слишком быстро горечь завладевает моим горлом, сковывая его болезненным спазмом. Я должна все это остановить… Должна найти силы, чтобы сдвинуться с места.

— Мирон, прекрати! — выкрикиваю я и добиваюсь того, что гора мышц, нависающая над скулящим Антоном, замирает. Только его вздымающиеся плечи говорят мне о том, что не стоит приближаться к нему. Но я делаю все с точностью до наоборот. Как и всегда. — Не делай этого… — ощущаю, как мой голос дрожит, и невольно сглатываю неприятное чувство трусости. — Мирон? — аккуратно зову его, но когда он поворачивается и я встречаюсь с этим безжалостным темным взглядом, понимаю, что не готова к этому…

— Вернись в машину, — стегает меня стальным тоном, который подобно лезвию, царапающему  кожу. И мне впервые не хочется ослушаться его. Кажется, красная дымка ярости просочилась ему в самый мозг. Отключила человечность в этом огромном теле убийцы. И в доказательство этого он пинает Антона в живот, а потом поднимает его за шкирку и швыряет в сторону.

Я даже не понимаю, как оказываюсь между ними, как пытаюсь уберечь парня от очередного удара, который может привести к непоправимым последствиям, чего я никогда не прощу Мирону. Не хочу, чтобы это все произошло из-за меня. Не хочу быть причиной пролитой крови. Антон виноват, однако есть другие способы наказать его. Не так. Ягумнов не вершитель судеб, но сейчас я изо всех сил цепляюсь за его крепкую шею. Будто он вершитель и Бог. И молю его о благоразумии, утыкаясь носом в ходящую ходуном мужскую грудь.

— Нет! Прошу… — с трудом выдыхаю я и сильнее прижимаюсь к горе мышц. — Не делай ему больно.

Тяжелое дыхание в образовавшейся тишине звучит слишком оглушительно. Но равнодушие этого мужчины оказывается еще громче…

— Отойди, Варя.

Мотаю головой и добиваюсь того, что, спустя пару ловких движений и одно предупреждение: «Смотри внимательно, Бантик» я оказываюсь запертой в огромном внедорожнике, где любой мой крик утопает в попытке достучаться до Мирона через стекло. Но разве возможно остановить то, что не поддается зову разуму?

Антон с трудом поднимается на ноги после того удара, но Мирон успевает положить его обратно, прежде чем парень пытается снова отползти от нависшей над ним опасности. Подобные попытки вызывают у Мирона лишь нездоровую улыбку.

Однажды я уже видела этого мужчину в таком состоянии, но смогла остановить его лаской… Антону же ничего не поможет. И мои мысли находят подтверждение, когда я слышу крик боли, доносящийся до меня мучительным эхом. При этом звуке мое сердце болезненно сжимается. Зачем он продолжает причинять боль парню? Почему не может остановиться? Антон ведь уже отхватил сполна… Но Мирон так не считает и уже через мгновение хватает жертву за грудки и начинает безжалостно впечатывать свой кулак в испуганное лицо. Кровь, много крови и ужасных звуков сверлом просачиваются прямо мне под кожу. Выворачивают все стянутые узлом внутренности. Собираются комом отвращения в самом горле, грозя вырваться наружу. Но самое страшное то, что я выполняю приказ Мирона и слежу за каждым его движением. Даже сейчас, когда Ягумнов цепляет окровавленную голову парня за волосы и, склонившись, что-то говорит ему с абсолютно холодным и спокойным выражением лица, я смотрю, одновременно проклиная включенные фары, потому что вижу, как Антон захлебывается кровью и с трудом фокусирует на мне взгляд. И то, благодаря тому, что Мирон удерживает и направляет его голову в мою сторону, снова диктуя ему что-то на ухо, прежде чем я читаю по разбитым губам парня: Прости меня…

Зажмуриваюсь и, не в силах выдержать происходящей жестокости, отворачиваюсь, позволяя дыханию сбиться. Я не желала Антону зла… Ни после того, как он напугал меня и наговорил все те мерзости, ни после того, как ударил. Не хотела. И никогда бы не пожелала ему подобного. Нельзя отвечать жестокостью на жестокость. Мирон не имел права калечить его, в конце концов, я могла просто написать заявление… Но меня не покидает мерзкое ощущение, что Мирон сорвался на Антона из-за меня, из-за той злости, которую спровоцировал мой побег. Меня раздражают подобные мысли, потому что они оправдывают все жестокие действия Мирона. И сейчас я ненавижу себя за то, что хоть и не должна чувствовать себя виноватой, — чувствую.

Глухой хлопок дверью вынуждает меня дернуться и ощутить вырвавшиеся из закрытых глаз капли слез. Опять плачу… Ну что я за жалкое создание? Как бы мне хотелось разучиться или вовсе забыть о том, что значит плакать. Вот только мои эмоции подобно бушующему морю. У меня нет власти над ними. Я морально опустошена.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но терпеть накаленную холодом атмосферу в салоне оказывается еще сложнее. Я смиренно ожидаю его прикосновения, которое станет подобно удару, но у меня не хватает сил даже повернуться в его сторону. Поэтому по-прежнему одержимо смотрю в свое окно, отсчитывая секунды спокойной тишины, а в итоге понимаю, что ничего не происходит. Слышу только тяжелое дыхание и как скрепит под его руками руль. А за рычанием мотора следует слабый толчок и мы трогаемся с места. От неизвестности и непонятного мне поведения Мирона меня накрывает волной жуткого страха. Опасности. И угрозы. Он не накричал и не ударил меня. В тот раз он был готов убить меня, по крайней мере, не упустил возможность показать, что я его собственность, а сейчас… Как мне расценивать это издевательское спокойствие?

— Ты в этом платье выглядишь как шлюха. Сними его и больше не надевай.

Громоподобный голос ударяет в тишине подобно молоту, и все внутри меня замирает. Я даже не сразу нахожу в себе силы заговорить, с трудом уничтожая остатки своих слез. И благодарю господа, что этот мужчина не требует от меня ответа. Я растеряна и потеряна в безысходности. Не знаю, что говорить, а что не стоит. Я боюсь, и скрывать эту эмоцию становится невозможно. Не знаю, сколько проходит времени, но в итоге мы сворачиваем на лесную дорогу, а уже спустя пару минут я узнаю это место… То самое озеро. Очередная струя тревоги прокатывается по венам холодной лавиной. Особенно, когда я поворачиваюсь и в приглушенном свете вижу окровавленные руки, все еще крепко сжимающие руль, с ужасом отмечая, что татуировки на пальцах и огромные перстни практически неразличимы под багровым налетом. А потом поднимаю голову и встречаюсь с Мироном взглядом. Он словно клеймит меня им. Смотрит так, будто я единственная женщина на планете.

Я его трофей, за который он снова пролил кровь.