36

Открываю глаза и не сразу понимаю, где я. Точнее я вообще не понимаю, где нахожусь. Комната абсолютно мне не знакома. Но как только до меня доходит, что я лежу в удушливых объятиях татуированных рук, все постепенно начинает проясняться. И мне не нужно поворачивать голову, чтобы понять, кому принадлежат эти руки. Дыхание за моей спиной тихое, ровное и до мурашек приятно горячее. Это Мирон спит со мной в одной кровати. Но почему он не ушел? Почему обнимает меня? Проклятье, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и мне просто необходимо убедиться в том, что все происходящее сейчас реально. Кажется, если бы я увидела нас со стороны, то эта картина отпечаталась бы на всех подкорках моего сознания. Вот только при малейшем движении я понимаю кое-что еще… мы голые, и его вполне твердый член по-хозяйски упирается мне между ног. 

— Не нарывайся, Бантик, — прибивает меня сонным басом к кровати, и я не рискую пошевелиться, потому что в этот момент мужская пятерня ложится на мой живот и толкает меня навстречу твердой эрекции… Навстречу утробному мужскому стону и оживающим воспоминаниям о минувшей ночи. Ох, нет… Я не готова к новым подвигам. Ведь вчерашняя примиряющая секс-терапия не осталась незамеченной. Примиряющая ли? И почему-то сейчас приходит осознание, что я абсолютно растеряна и не знаю, как себя вести. Пожалуй, я была бы не против проснуться в привычном мне одиночестве. К его равнодушию и потребительскому отношению я уже, если можно так сказать, привыкла. А вот такого Мирона мне еще видеть не удавалось. Что обычно говорят в таких ситуациях?

Но мне больше не приходится думать об этом, когда моего плеча касается жесткая щетина, а потом и влажные губы, заставляя войско мурашек отмаршировать по каждому сантиметру моей кожи и взорваться маленьким хором удовольствия внизу живота.

— Как ты себя чувствуешь? — эти же губы уже касаются моего уха, а грудь попадает в коварный плен шероховатых ладоней. Вообще я раньше и не думала, что что-то там достойно внимания, но Мирон всегда так восхищенно смотрит на нее и… и трогает тоже восхищенно. Никогда бы не подумала, что маленькая грудь может стать предметом восторга. Ну, по крайней мере, точно не у такого мужчины, как Мирон.

В голове невольно появляются всполохи новых кадров из вчерашней ночи. Потому что никто из нас не остановился на том, что произошло на озере. И теперь комната, в которой я проснулась, не кажется такой незнакомой. Ведь после того, как заботливые руки Мирона укутали меня в теплый пиджак, он усадил мое ослабшее тело в машину и привез на дачу. А потом и вовсе утащил меня в сауну, где сначала согревал своим горячим и твердым телом, а потом и веником. С первобытной потребностью и ярой страстью. Особенно досталось моей попе, которая получила пару уроков воспитания дубовым веником, а потом и березовым. До самого рассвета этот волчара наслаждался моим телом, правда после варварских ласк я отведала и чаю с медом. Как говорится, отхватила и кнута и пряника. Ох, божечки. От жарких воспоминаний под кожей снова зарождается покалывающее тепло, кажется даже запах березовых листьев все еще не покинул мой нос. Нам было так сказочно хорошо, что теперь я всеми фибрами души переживаю, чтобы все это не оказалось лишь сладким сном. Однако мое тело кричит мне о том, что все это правда. И баня, и чай с медом, и мужчина, доставляющий мне внеземное удовольствие. Я даже не помню, как оказалась в кровати, а тем более как заснула, помню лишь его губы… везде. И стоны… повсюду. И счастье… много счастья!

— Чего молчишь, красавица. Болит что-то? — раздается над моим ухом мурлыканье голодного кота, и я нехотя отгоняю приятные воспоминания. 

— Нет, — оборачиваюсь и нос к носу встречаюсь с Мироном, но отворачиваться у меня и мысли нет. — Ничего не болит. Все хорошо. Спасибо, — закусываю губу, потому что улыбка рвется наружу.

— Утром такая скромница, Варя, — по-доброму усмехается мой Волчок, а я еще сильнее кусаю губу, потому что прямо сейчас в моей голове всплывает постыдный кадр, как в сауне я брала в рот его твердый член. И он не принуждал меня к этому, я сама проявила инициативу. Не знаю зачем, но мне захотелось его попробовать, он ведь меня целовал… там. По-моему, честный обмен? И на вкус он оказался приятным, даже возбуждающим, настолько, что у самой внизу живота все сжималось в томящем напряжении. А еще мне понравилось, как, стоя перед ним на коленях, я обладала полной властью над этим мужчиной. Однажды я уже стояла перед ним вот так, но ничего не сравниться с тем, что произошло сегодня ночью. Сегодня ночью я не унижалась перед Мироном, а в его взгляде не было презрения. Сегодня ночью все было правильно.

***

Мирон не стал настаивать на утреннем сексе, потому что между ног у меня не так радужно, как в воспоминаниях. Все горит и даже тянет низ живота. 

В его возрасте вообще законно иметь такие аппетиты? Сколько раз он кончил? Три, четыре, пять? 

Не знаю, считать как-то не довелось, ведь у меня оргазмов было однозначно больше. Но все-таки я спасовала и отказала этому ненасытному мужчине. Даже несмотря на то, что мне совсем не хотелось, чтобы мой ласковый зверь покидал пределы кровати, так же как и не хотелось, чтобы прекращались его приятные комплименты. 

Лишившись сладкого, Мирон решил выплеснуть скопившуюся энергию, занявшись спортом, а я, не зная, что делать, осталась нежиться в шелковых простынях, все еще ища какой-то подвох. 

Или додумывая, что будет, когда мы вернемся в привычную реальность хозяина и продажной девки. 

Вот только какой в этом толк, если я совершенно не знаю, как все повернется, но сейчас то все хорошо. Так может разрешить жить себе настоящим? К чему мне бесполезная головная боль? В моей жизни и так мало хорошего. Может позволить хоть ненадолго сохранить это волшебство? 

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Немного приведя свои мысли в порядок, я все же заставляю себя подняться с кровати и подойти к зеркалу, правда, стоит увидеть хаос на голове, как я начинаю отчаянно бороться со спутанными колтунами. А потом, бегло оценив поражения на своем теле в виде космических всполохов, я набираюсь наглости забраться в бельевой шкаф и выудить оттуда мужскую футболку, которая, хвала богам, практически достигает моих коленей. А еще вкусно пахнет. Кажется даже порошку не под силу затмить этот потрясающий мужской запах чистой кожи.  

А, выйдя на задний двор, где я взглядом нахожу занимающегося на брусьях Мирона, невольно замираю, наслаждаясь, как от малейшего движения его напряженные мышцы перекатываются под бронзовой, покрытой бисеринками пота, кожей. Даже на шпагат садится навесу. Вот это растяжка! Черт возьми, как же умело и завораживающе красиво он выполняет любой трюк, на несколько мгновений зависая в воздухе. Пока внезапно его цепкий взгляд не останавливается на моем лице. За жалкие секунды сосредоточенные на мне глаза превращаются в голодные, царапают кожу, особенно когда Мирон осматривает меня с головы до пяток, окончательно останавливаясь там, где заканчивается его футболка. Под которой ничего больше нет. И мои соски, не оставшиеся без внимания, буквально кричат ему об этом, как обезумевшие чирлидерши с помпонами.

— Я смотрю, ты освоилась? — Мирон спрыгивает на землю и снова окидывает меня собственническим взглядом.

— Немного, — уверенно парирую ему и даже вздергиваю подбородок, чтобы казаться смелее. — А ты прям как Шварцнеггер.

Мирон усмехается, качая головой, прежде чем разом осушить полбутылки воды.

— Ты имела в виду Ван Дамма, — выдает он, прочистив горло.

Не вопрос. Констатация.

— Я не сильна в этом, просто хотела сделать тебе комплимент.

— Комплимент? — его бровь иронично ползет вверх, а потом Мирон вытирает полотенцем лицо, и, перекинув его через плечо, направляется ко мне.

— Тренировка закончена? — я закусываю губу, когда он бесцеремонно опускает свои ладони на мои обнаженные ягодицы и сминает их, демонстрируя мне всю свою потребность. В его поведении нет ни капли привычного ему холода или грубости. И он убеждает меня в этом, набросившись на мой рот с таким остервенением, что дыхание получает мгновенный нокаут и поднимает белый флаг.

— Кое-что я потренировал бы еще, — низкий хриплый голос ударяется прямо в мои легкие, прежде чем Мирон резко поднимает меня, и от неожиданности я взвизгиваю, обхватывая его бедра ногами. Но, черт возьми, он весь мокрый!

— Эй… — упираюсь ладонями в его широкие плечи, — ты весь потный… — морщусь и уворачиваюсь от очередного наглого поцелуя.

На что он еще сильнее прижимает меня к своей влажной груди и снова нападает на губы, а потом на ходу открывает с ноги дверь в дом и уносит меня в направлении… а черт его знает, в каком направлении.

— Чай сделаешь? — вставляет он между поцелуями и опускает меня на ноги только на кухне. — Я пока в душ схожу.

Часто дыша, смотрю на незнакомого мне мужчину, не в силах сдержать вопрос:

— Это точно ты? Может, у тебя есть третий брат близнец?

По моей заднице тут же прилетает смычный шлепок.

— Ай! — взвизгиваю, а брови сами по себе принимают враждебное положение.

— Еще вопросы?

Смотрим друг на друга, и я сдаюсь первой, со смешком пряча взгляд в пол, прежде чем снова посмотреть на него.

— Сколько ложек сахара?

— Я пью без сахара.

Оставив на моих губах затяжной поцелуй, Мирон ласковым шлепком подгоняет меня в сторону чайника, а сам исчезает на втором этаже.

В полном неверии я стою, опершись на ладони, и смотрю в окно на свое прозрачное отражение, но даже в нем я вижу девушку с горящими от счастья глазами, распухшими малиновыми губами и порозовевшими щеками. Даже зрачки до сих пор расширены, как у наркомана, и мне страшно представить, какую зависимость у меня вызовет этот особый вид наркотика. Живой, горячий и колючий.

— Глупая ты, Варя, — ласково ругаю себя и после недолгих поисков нужного инвентаря по кухонным шкафчикам я принимаюсь заваривать две чашки чая, а потом усаживаюсь за стол, взволнованно перебирая пальцами нагретую керамику.

В памяти невольно всплывает расстроенная Ася и ужасающая картина избиения Антона, и мне даже приходиться слегка укусить себя за щеку, я не хочу думать о них в данный момент. В конце концов, сейчас я мыслю более трезво и понимаю, что ссора с подругой была неизбежна, а вот Антон действительно повел себя по-скотски, и что могло произойти, если бы Мирон не успел?.. Так, стоп! Я не собираюсь оправдывать ни одного из нас в сложившейся ситуации. Но все же мне нужно поговорить с Мироном. Во-первых, нужно узнать, что с Антоном, он ведь не бросил его? Вызвал скорую? Во-вторых, хочу прояснить ситуацию с Асей. И в-третьих, теперь я уж точно не готова снова столкнуться с его безразличием. А хуже того грубостью и презрением. Вот почему каждая новая близость с этим мужчиной делает меня слабой и зависимой?  И, черт возьми, счастливой! Даже моя глупая ревность и обида из-за жестокости в сторону перепившего парня не в силах изменить то, что я испытываю сейчас. Утешение? Легкость? Радость? Восторг? Не знаю… все так странно и так незнакомо. Может действительно причина в том, что Мирон во всем у меня первый? Да и не нужна я больше никому, а ведь так хочется быть нужной. Только вот теперь хочется быть нужной именно одному конкретному человеку, ему. Как сегодня ночью. Теперь я не хочу забывать о его теплых и сильных руках…

— Так, так, так, — вздрагиваю от внезапно раздавшегося голоса, совсем недоброго, прежде чем понимаю, кому он принадлежит. А когда я поднимаю взгляд, в груди все мгновенно замирает. Переворачивается и сжимается от страха. Потому что на пороге в кухню стоит Ольга. — Значит правда все это? Спишь с моим мужем, наглая девчонка, — с насмешкой произносит она и жестикулирует руками, делая шаг ко мне. — Пригрела змею у себя на груди. Чего глазенки выпучила? Это твоя благодарность мне?

Сглатывая застрявший в горле комок ужаса и невольно поднимаюсь со стула.

— Теть Оль…

— Нет, ну вы посмотрите на нее! Теть Оль, теть Оль, — передразнивает меня, а потом срывается в мою сторону, а я с визгом едва уворачиваюсь от нападения разъяренной женщины. Вот только уже в следующее мгновение на затылке вспыхивает острое жжение, и меня с силой тянут назад, а до испуганного разума доносится полный злости голос: — Не смей меня так называть, наглая шлюха!