40
МИРОН
Всю дорогу до больницы я пытаюсь игнорировать вопросы, всплывающие в голове. Я до последнего надеялся, что слова Ольги окажутся ложью, очередной попыткой испортить мой день, но стоит мне увидеть Асю, вокруг которой висят провода капельниц, в груди что-то взрывается и прожигает дыру, что с каждой новой минутой становится лишь больше. А неведомое мне ранее чувство вины подобно битому стеклу застревает прямо в глотке. Потому что увиденное пугает меня до чертиков. Ася действительно пыталась покончить жизнь самоубийством, и перевязанное тонкое запястье как бельмо на глазу. Теперь я чувствую себя настоящим подонком.
— Ты пришел… — тихий родной голос вынуждает меня слишком резко оторваться от дверного косяка и направиться к дочери. На пересохших губах моей ласточки появляется слабая улыбка, а ее прежде светящиеся жизнью глаза похожи на два догорающих угля. — Прости меня, пап… — прерывистый шепот разрывает все внутренности, потому что я слышу в нем страх. Страх своего ребенка. — Я не верила… до последнего не верила, что ты с ней… — короткая пауза, за которой следует едва уловимый всхлип и очередной поток сумбурных слов: — А когда узнала обо всем… разозлилась и одновременно испугалась, что потеряю тебя… Что мы потеряем тебя… Я не знаю, как все вышло… Дома никого не было… я нашла бутылку алкоголя… сама не помню, как провела лезвием по руке… Пап… Я не хотела умирать…
Мое лицо искажает мучительная гримаса, после чего я присаживаюсь на корточки и беру руку Аси в свои ладони в надежде успокоить ее, а может просто пытаюсь затравить разъедающую боль в собственной груди. Однако делаю еще хуже и уже через мгновение замечаю, как у дочери дрожит нижняя губа, а с ее пышных ресниц падают крупные капли слез. Она плачет. Из-за меня. Проклятье… Сжав челюсти, прижимаю маленькую ручку к своим губам, безмолвно умоляя простить за то, что меня не было рядом в нужный момент. Я вообще редко присутствовал в ее жизни тогда, когда был нужен. Я знаю это, но почему-то никогда не стремился исправить такое положение вещей. И, черт возьми, сейчас жалею о каждом пропущенном дне рядом со своей дочерью. Все могло бы закончиться чудовищно. Простил бы я себя? Смог бы жить с этим непосильным грузом?
— Тебе не за что извиняться, моя ласточка, — каждая буква застревает в пересохшем горле вместе с неконтролируемой грустью. — Все будет…
— Мама звонила тебе, — перебивает она осипшим голосом, а потом до меня доходит, что прежней слабости я в нем больше не слышу, зато чувствую, как Ася напрягается. — Ты не брал трубку, потому что был с ней?
Сердце колет при упоминании о прошедшей ночи, прекрасной ночи с восхитительной девушкой… Остановись, мудак! С трудом сглатываю возникший в горле ком, но не испытываю даже толики облегчения. В горле по-прежнему сухо. И больно. А еще я понял, что внезапно растерялся.
— Прости, малыш, я работал, — ложь сейчас вылетает из меня подобно ржавому лезвию, оставляя во рту неприятный металлический привкус, но я не хочу говорить с Асей о ее подруге. Не тогда, когда она в таком состоянии. Мы обсудим все это, как только дочь придет в себя. Однако изогнутые в улыбке губы свидетельствуют о том, что Ася не верит мне. А потом кончики ее холодных пальцев выскальзывают из моих ладоней, правда я выпускаю их не сразу, а когда лишаюсь их, выдыхаю весь оставшийся в легких воздух. Между нами теперь огромная стена.
— Хочу побыть одна, ладно? — дочка одаривает меня стеклянным взглядом и отворачивается, показывая свое желание остаться наедине, но прежде чем я направляюсь на выход, мне прилетает в спину: — Я скучаю, пап. Возвращайся скорее.
Я тоже скучаю, милая.
Стоит мне выйти в коридор, где кипит совершенно другая атмосфера, как из меня вырывается вздох, но даже здесь дышать по-прежнему тяжело. Невидимый груз вины и отцовской ответственности давит на мои плечи. Грудь. Легкие. Меня сдавливает со всех сторон и надежды избавиться от этого раздражающего чувства, нет.
Подойдя к окну, я провожу ладонями по волосам и, втянув воздух в легкие, сцепляю пальцы рук на затылке, пока мне не прилетает словесная оплеуха от человека, которого я не желал видеть. Хотя бы сегодня. Хотя бы сейчас.
— Я нашла ее в ванной, — с обвинением предъявляет Ольга, но потом ее тон смягчается: — Дуреха напилась, а после наглоталась валерьянки и пыталась перерезать себе вены. Более уверенное движение бритвой и она бы преуспела, — невесело усмехается бывшая и, закрыв глаза, я выдыхаю и опускаю руки, продолжая стоять лицом к окну. Потому что сейчас испытываю желание встряхнуть стоящую позади меня стерву. Будь она дома, ничего подобного бы не случилось. Будь у Аси поддержка, она никогда бы не пошла на такую глупость. Ася слишком любит жизнь, эта девочка никогда бы не сделала ничего подобного. Однако сейчас она в больнице, с трудом приходит в себя после суицида. Черт… Из нас обоих получились херовые родители.
Внезапно мое тело превращается в камень, потому что в данный момент Ольга касается ладонью моей спины. Сука. Она когда-нибудь оставит меня в покое?
— Проведи с дочерью летние каникулы. Помоги ей восстановиться морально. Дай время привыкнуть… Я не справлюсь одна. — Молчу. Сдерживая себя из последних сил, пока бывшая жена строит из себя безобидную овцу и заботливую мать. — Я останусь здесь. Завтра ее разрешат забрать домой, ты приедешь… Или мне вызвать такси?
— Я приеду, — резко обрываю раздражающий тон бывшей жены и поворачиваюсь. Испытываю облегчение без ее давящего на нервы прикосновения и невольно замечаю свежий шов на пораненной щеке. Кстати, весьма аккуратный. Прочищаю горло, перемещая взгляд на ее измученные глаза. — Ради дочери. Не рассчитывай на то, что мне есть дело до тебя.
— Послушай, Мирон, — Ольга устало трет ладонью лоб. — Ты ведь никогда не был обычным папой. Тем, который заботится, не исчезает и всегда рядом. Ей ведь не деньги твои нужны…
— А ты была обычной мамой? Которую волнует что-то помимо собственной задницы? Ты когда в универе была? Тебя вообще интересует успеваемость дочери? Или тебя хватает только на походы в фитнес, к косметологам и упрекам в мою сторону?
На короткое мгновение я замечаю налет боли на ее лице, но эмоция настолько мимолетная, что привычная сучья маска снова занимает свое место, однако голос Ольги все же становится тише:
— Мне достаточно того, что сейчас ты делаешь правильные вещи. Я переживу твою нелюбовь, но Ася ее не заслужила.
Нас что, снимает скрытая камера? Я прикладываю все усилия, чтобы не придушить эту фальшивую дрянь.
— Ты действительно хочешь начать этот бесполезный разговор? — ощущаю, как пульсируют мои сжатые челюсти. — Ты сделала все для того, чтобы я ушел. Прощать я не умею и никак не страдаю от этого качества. И чем скорее ты поймешь, что мне плевать на тебя, тем лучше. И прекрати настраивать Асю против меня.
— О, не переживай. Ее подружка справляется лучше всех. Кстати, этот шрам украшает меня, не правда ли? Интересно, что скажет Ася…
Я успеваю схватить Ольгу за плечи и встряхнуть с такой силой, что из ее рта вырывается глухое аханье.
Ее подружка…
— Не смей сейчас говорить Асе о случившемся. Ты меня поняла? — сильнее впиваюсь пальцами в ее кожу, нарочно причиняя легкую боль, будь моя воля, уже сломал бы ей пару костей. Черт подери, эта женщина делает из меня монстра. — Скажешь ей и пожалеешь, что родилась на свет. Обещаю тебе.
Не давая ей возможности ответить, я отталкиваю бывшую в сторону и устремляюсь прочь. Мне жизненно необходим свежий воздух и сигарета. Я раздражен и ошарашен. Я, блядь, совершенно не знаю, как поступить правильно. Либо все, либо ничего. Я всегда придерживался этого принципа, но, пожалуй, на этот раз мне будет трудно соблюдать его. С этими мыслями я вставляю в зубы сигарету, запрыгиваю в тачку и спустя пару затяжек трогаюсь с места, постепенно позволяя мыслям о Варе вытеснить размышления о дочери и бывшей жене. Только сейчас это нервирует еще больше, педаль газа отменно чувствует мое возбуждение.
Все могло бы оставаться, как и раньше, если бы сводящая с ума меня девушка осталась в пределах моей головы. Если бы… Если бы… ненавижу это.
Однако сейчас я и вправду жалею, что позволил ей остановить себя, жалею, что не ушел в ту ночь. Что перешагнул через себя и взял проклятую девчонку с бантиками. Позволил почувствовать себе то, что действовало так же опасно и запретно, как и наркотик. Поэтому мне не стоило этого делать, не стоило, черт меня подери! Я ведь узнал, кто она. И сам все испортил. А все из-за того, что просто не смог смириться, что к ней прикоснется другой. Да неизбежность этой мысли страшила меня и до нашей встречи в клубе, однако я всегда отгонял ее от себя. Вот только я не понял, в какой момент все пошло по наклонной, очухался, лишь когда увидел эту девушку в доме своей дочери, и тогда мне окончательно снесло крышу, я уже не смог остановиться на пути к катастрофе.
Раньше я сдерживался, потому что не знал, какая Варя отзывчивая, чувственная, насколько подходит мне. Но стоило мне разрешить себе эту чертову слабость, как я ни на минуту не переставал думать о ней. Даже сейчас или в палате с дочерью я вспоминал о Варе. И от этого понимания в груди наэлектризовывается неприятное отвращение к самому себе и злость на проклятую Бунтарку, овладевшую моими мыслями и черным сердцем.
Порой мы совершаем ошибки, после которых одержать победу без жертв не получается. Рано или поздно недоговоренность приводит к недопониманию, ложь – к неизбежной боли. Твоей или близкого человека. Неважно. Все равно компенсировать ее придется тебе самому. Захлебываться в чернилах прошлого, но не переставать пытаться изменить то, что когда-то начал в полном безумии.
Я сам не понимаю, в какой момент учащенный пульс приходит в норму, а сбивчивое дыхание становится тихим и ровным. Но именно это странное и неуместное умиротворение дает мне возможность сбросить опасную скорость и спокойно добраться до дачи. Однако за жалкую секунду внутри все закручивается в деспотичном хаосе, потому что на парковке стоит машина Тихона. Да ну нахер! Только этого дерьма мне не хватало!
Я буквально выпрыгиваю из машины и несусь в дом, мысленно простреливаю башку брату. Не дай Бог он засунул ее между ног Вари. Но свист со стороны беседки вынуждает заведенный организм остановиться и встретиться взглядом с развалившемся на скамье Тихоном. Вот же ублюдок. Мое направление меняется на сто восемьдесят градусов.
— Тихо, брат, тихо, клянусь и пальцем не тронул, — он вскидывает руки, не прекращая довольно скалиться с соломинкой во рту. — Просто предложил прокатиться.
Засранец всерьез решил действовать мне на нервы.
— Не могу разделить твоего веселья, — раздраженно выплевываю и упираю руки в бока. — Какого хера ты здесь делаешь? Ты знаешь, о чем я, — опережаю любую возможность съязвить.
Тихон поджимает нижнюю губу и кивает, принимая более закрытую позу.
— Ты ведь не думал начать все сначала в таком возрасте? — с прищуром интересуется Тихон, сминая рукой бороду. — Ведь не рассчитывал построить семью с девчонкой, у которой еще молоко на губах не обсохло?
— Заткнись на хрен! — рычу я, поглядывая на окна дома, и спустя мгновение в одном замечаю тонкий силуэт. Жар мгновенно расползается по шее. Черт возьми, сегодняшний день должен был пойти по другому сценарию. И этот жар я надеялся почувствовать в яйцах. Но малейший шанс на продолжение меркнет, когда голос брата вклинивается в мои мысли:
— Я трахнул Ольгу только для того, чтобы открыть тебе глаза, на какой шлюхе ты женился! — цедит он, подавшись через стол вперед, вынуждая посмотреть в его горящие глаза. — Каждый раз, когда ты уезжал, эта дрянь ставила тебе рога. И, черт возьми, сучка делала это так профессионально, что я не мог ее подловить!
— Тогда ты решил подловить ее на свой член? — усмехаюсь, качая головой. — Закроем тему. Это уже давно не имеет значения.
— Имеет. Я избавил тебя от рогов, и на удивления без них твоя голова оказалась вполне работоспособной. Ты перестал верить женщинам. Максимум на что тебя хватало, это окунуться в киску и вылезти с посветлевшим разумом. А учитывая наши обстоятельства, это было лучшим исходом. Никаких отношений, только бизнес и холодный расчет, такой был план, пока эта маленькая задница не пнула капот твоей тачки! — Тихон насмешливо вскидывает брови. — Думаешь, она другая? Мирон, блядь, открой глаза! Ей девятнадцать. Да, согласен, пока эта девушка действительно то, что хотелось бы и мне самому. Но ты ведь и не думаешь ее отпускать. Только я напомню тебе еще раз, ей девятнадцать, она только начинает жить. Сколько дерьма ты хапнешь? Эта девочка не вывезет тебя, как и ты ее. Она не сможет утихомирить или сдержать твой срыв, причиной которого, скорее всего, и будет она сама.
— Ты злишься, потому что эта маленькая задница не поехала с тобой? — меня начинает все это забавлять, и я присаживаюсь напротив, опершись локтями о стол. — Отказы, ты ведь их терпеть не можешь, верно?
— О, д-а-а, — протягивает он хрипло и откидывается на спинку скамьи, постукивая длинными пальцами по столешнице. — Врать не буду. Я удивлен, как за столь короткое время и скотское отношение с твоей стороны девчонка прониклась тобой.
— Потому что она другая, Тихий.
Брат выплевывает соломинку и сжимает челюсть, отводя взгляд в сторону дома.
— Не уходи от ответственности, Мир. Я заебался вариться в твоем дерьме. Мало того, что мне пришлось взять Орлова обратно в бизнес, чтобы избежать грозящих всем нам последствий, так теперь еще пришлось лизать задницу зажратому депутату. И, между прочим, на этот раз я пожертвовал твоим заводом.
— Что, блядь?! — выпаливаю в полном шоке. — Ты совсем ебанулся? Это лес, мать твою, я создавал все с нуля…
— Таково было единственное условие человека, сына которого ты поломал. Думаю, не высока цена за жизнь ребенка, верно? — Тихон наклоняет голову, складывая пальцы рук в замок. — Кстати о детях. Ася могла погибнуть. И в этом только твоя вина. Когда последний раз ты нормально проводил с ней время?
Я еще не успел отойти от новости с заводом, как мой брат наносит мне новый удар по болевой точке. Щелкнув языком по зубам, выпрямляюсь и сжимаю кулаки до побелевших костяшек.
Я пытался.
— Ольга звонила тебе, сказала, что ты поставил переадресацию на меня. Попросила дозвониться до тебя, но ты, наверное, был сильно занят, трахая тугую киску.
— Тихон, — предупреждаю, совершенно не зная, сколько еще удастся себя сдерживать.
— Твоя дочь ревнует и в этом тоже твоя вина. Ты уделяешь время ее подруге, а хоть раз задумался, каким ударом это стало для Аси? Да, ты трахнул девчонку в клубе, но потом, увидев ее в своем доме, поняв, что она близка к твоей семье, обязан был остановиться.
— Я никому ничего не обязан, — огрызаюсь, не глядя на брата, не хочу видеть самодовольное лицо подонка. А сейчас оно именно такое, потому что он говорит правду. Ведь озвучивает мои собственные мысли.
— Не мне говорить о морали, брат мой, — его голос на удивление спокоен. — Но если бы у меня была дочь, я никогда не совершил бы поступки, которые могли причинить ей боль и страдание. — Тихон поднимается из-за стола. — Если останешься верен себе, лучше оставь мою крестницу в покое. Ася достойна лучшего.
Сжимая челюсти до тупой боли, бросаю на брата взгляд исподлобья. Но я молчу, по крайней мере, изо всех сил стараюсь, потому что Тихон прав. Я не тот отец, который нужен дочери. И самое обидное то, что мне не все равно. Я люблю Асю.
— Знаю, подобное поведение не в твоем стиле. Ты никогда не делал выбор в пользу другого, если в этом случае требовалось идти против самого себя. Но пришло время делать выбор Мирон, — ладонь брата опускается на мое плечо. — Ничего хорошего после того, как ты выпустил свою одержимость на волю, не произошло. Подумай об этом, прежде чем вернешься в дом и увидишь ее. И если хотя бы одна из девушек дорога тебе, ты сделаешь правильный выбор. Оградив себя от Варвары, ты исправишь сразу три жизни. Свою, дочери и Вари. Так будет лучше для всех вас. В твоем возрасте уже давно не должно быть места эмоциям и чувствам, мозг, это единственный орган, который ты должен заставить работать. Попробуй начать жить в гармонии с собой. Попробуй, тебе понравится. Я уверен, — склонившись, добавляет Тихон: — всей твоей семье это тоже понравится.
А моя семья это Тихон и Ася.