41

ВАРЯ

Я не нахожу себе места, пока эти двое из ларца разговаривают на улице. О чем, черт возьми, можно болтать так долго? Но после того, как Мирон заметил меня в окне, больше подсматривать я не осмеливаюсь. Поэтому просто хожу по кухне, нервно кусая палец, пока сердце бьется сильнее с каждой новой секундой ожидания. Правда уже через двадцать минут внутренних терзаний я снова выглядываю в окно, вот только теперь в беседке сидит один Мирон и, опустив голову, медленно курит сигарету, держа у уха телефон. Будто думает о чем-то, и его невеселое лицо не предвещает ничего хорошего. А потом он поднимается и, потушив хабарик, ленивой походкой направляется к машине.

И как это понимать? Я даже не замечаю, как пальцы до боли впиваются в края столешницы. Сколько мне еще нужно изводить себя догадками и опасениями?

Нисколько. Больше не могу. Нервы натянуты до предела, и кажется, я больше не в силах трезво оценивать обстановку, а вместе с ней и свои действия.

Поэтому через несколько мгновений я распахиваю входную дверь, но тут же замираю на пороге. Потому что Мирон уже захлопывает дверцу машины и целенаправленно шагает обратно в мою сторону. Значит, он не собирался уезжать? Резкий выдох вырывается из моего рта, прежде чем я пытаюсь подготовить себя к приближающейся ударной волне противоречий. Именно так сейчас выглядит Мирон. Противоречиво. Спокойный на вид, но если знать его настоящего, то можно отметить излишнюю резкость в плечах, напряженную линию челюсти и глаза, своей тьмой убивающие любую надежду на спасение.

Поднимаясь по ступеням, Мирон сокращает последнее расстояние, и я невольно делаю шаг назад, а вместе с тем и мое грохочущее сердце ухает прямо в желудок.

Вот только стоит нам оказаться в долбанных пару сантиметрах, как мы оба замираем. Если бы я его не знала, подумала бы, что этот мужчина нервничает. Но он просто молчит, да и я тоже не спешу болтать, потому что язык буквально прилип к небу.

За жалкие секунды воздух искрится, наполняясь напряжением. Становится тяжелым и плотным. Настолько, что кажется, если я попытаюсь потрогать его, обязательно почувствую. Пока после короткой заминки Мирон не разбивает все внезапным холодом, отведя темный взгляд в сторону и, как ни в чем не бывало, пройдя мимо меня на кухню. Оставляя после себя лишь сладкий запах сигарет и сотни вопросов в моей голове.

И как это понимать?

Я тут же устремляюсь следом, но останавливаюсь, когда мой взгляд упирается в широкую спину Мирона. Он стоит с засунутыми в карманы джинсов руками и смотрит в окно. Будто не хочет видеть меня. А если судить по затянувшейся тишине, говорить тоже не желает.

— У тебя все в порядке? Тихон мне все рассказал… — виновато закусываю губу, зная наперед, что не стоило затрагивать эту тему. — Как Ася? — осторожничаю, медленно перемещаясь по кухне, пока не опираюсь поясницей о раковину. Чувствовать опору сейчас сродни глотку воздуха, мне не по себе от всего происходящего, потому что ожидаемого облегчения от его появления я не испытываю.

— Варя, послушай меня внимательно, — начинает он таким тоном, что в груди разливается боль. — Какое-то время ты поживешь в новой квартире, твои вещи скоро доставят туда.

— А что не так с нынешней? — натягиваю фальшивую улыбку, но она приносит мне лишь дискомфорт, который я не в силах скрыть от Мирона.

— Ничего. Эта квартира принадлежит нам с братом. И я не хочу, чтобы ты жила там.

Ощущаю, как мои губы шевелятся, но из них не вылетает ни единого слова. Возможно, дело в дрожащем горле и застрявшем в нем горьком комке, стремительно увеличивающемся в размере.

Наконец Мирон поворачивается и спустя пару шагов уже давит своей близостью.

— Хочу, чтобы ты правильно меня поняла. — Он сжимает мои плечи, а я запрокидываю голову, чтобы не потерять единственную связь с реальностью. Его обжигающими глубокой синевой глазами. — Я делаю это, не потому что у меня нет чувств, просто ситуация вынуждает меня принять такое решение. Понимаешь? — ощущаю легкую боль от его грубых пальцев, но сейчас мне хочется, чтобы эта боль была настолько сильной, чтобы могла затмить все, что творится у меня внутри. — Мне нужно остыть. Нам всем нужно остыть. Асе необходимо время, и я обязан дать его. А потом мы обязательно поговорим.

— Я… я не понимаю, — качаю головой, совершенно не желая осознавать услышанное.

Мне хочется понять его, ведь скорее всего Ася никогда не примет реальность, в которой ее отец спит с ее лучшей подругой. Хоть и уже бывшей. А Мирон никогда не пожертвует общением с дочерью. По крайней мере, где-то глубоко в душе я и сама этого не хочу. Потому что так правильно. Но разве возможно придерживаться морали, когда на кону долбанные эмоции?

— Не получается пока у нас с тобой, Варь, — устало выдыхает он и упирается лбом в мой лоб, а мне сдохнуть охота от того, что я испытываю в данную минуту.

— Не смей… — с трудом выдавливаю, когда подбородок начинает предательски дрожать, — после всего… Это… Это все из-за Ольги? Да? Мирон! Чтобы она тебе не наговорила, я этого не делала! Я пальцем ее не тронула! Клянусь! И… и мне, казалось, ты поверил мне…

Мирон раздраженно цокает языком и отстраняется, неспешно проводя ладонью по волосам.

— Ольга здесь ни при чем, — строго возражает он. — Мне плевать на нее, к тому же она давно потеряла право голоса. Ася единственное, что сейчас важно для меня. — Склонив голову, он отрицательно качает ей, прежде чем снова посмотреть на меня. — Я был не очень хорошим отцом, но больше не хочу причинять боль своей дочери. Она сейчас в сложном положении. Остаток каникул я хочу провести с ней. Потом решу, что будет дальше. С Орловым Тихон все уладил, опасности для тебя нет. Можешь жить в свое удовольствие, в деньгах нуждаться…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Засунь эти деньги себе в задницу! — выпаливаю я, задыхаясь из-за стремительно нахлынувших эмоций. — Понял? — делаю шаг и отчаянно впиваюсь в него наполненным злостью взглядом. — Мне ничего от тебя не нужно!

Вздергиваю подбородок, из последних сил держа на лице маску, в то время как грудь вздымается от частого и прерывистого дыхания. Да я в бешенстве, и одновременно в полнейшей растерянности. Обида, злость и отчаяние настолько всепоглощающие, что мне не удается найти среди них место сожалению за причиненную Асе боль.

Потому что я не хочу, чтобы все закончилось. Только не сейчас. Только не так.

— Мне следовало держаться от тебя подальше, — с горькой усмешкой произносит Мирон, а его губы растягивает едва заметная улыбка, которая совершенно не касается его пронзительных глаз.

— О! — истеричный смешок. — Серьезно? Теперь ты решил податься в моралисты?

Я буквально искрю фонтаном противоречивых чувств, а вот на лице Мирона по-прежнему нет ни единой эмоции, кроме одной. Безразличие. Отчего мои глаза уже затапливает плотиной слез.

— Проведи остаток лета в свое удовольствие, — продолжает он обыденным тоном, отчего мой желудок болезненно сжимается. Неужели он может так поступить со мной? — Обещаю, лезть не буду. Нам обоим есть над чем подумать.

Сглотнув раздражающий горло ком, я отворачиваюсь и опираюсь руками о раковину, но мне все равно приходится прикрыть глаза, чтобы избавиться от раздражающих слез. Не могу больше видеть, как легко ему дается отказ от меня. Особенно после сегодняшней ночи и крохотной частички сказочного утра. На мгновение мне показалось, что я действительно что-то значу для него. Хоть для кого-то, кроме мамы.

Удивительно, как все быстро изменилось. Еще недавно я убегала от него и считала все это аморальным, а он настигал и разрушал любое мое сомнение, но сейчас этот мужчина абсолютно спокойно отказывается от меня. А я… а я, черт возьми, не хочу этого. И за это ненавижу себя. Я сдалась, но оказалось, ему это не нужно. Все намного проще. Оказалось, ему не нужна я.

Даю себе возможность набрать полные легкие воздуха, будто меня это спасет, и поворачиваюсь обратно к мужчине, безжалостно дробящему мое хрупкое сердце. Я не думала, что оно еще способно почувствовать боль, но именно это сейчас сдавливает каждый клапан, пока Мирон смиряет меня оценивающим взглядом. Но на этот раз мне больно от то, что его глаза полны голода и все еще прикованы к краю футболки и моим обнаженным ногам. А мне так и хочется закричать не сдерживай себя, дотронься, возьми…Только ничего подобного, разумеется, я не получаю..

— Можешь взять Асины вещи, — прочистив горло, наконец выдает он и кивком указывает в сторону выхода. — Жду тебя в машине.

После этих слов Мирон теряет ко мне интерес и направляется на улицу. Почему он такой? Почему поступает так со мной? Говнюк! Какой же он говнюк!

Мое дыхание учащается, колючий жар беспомощности охватывает горло, грозя задушить, а затем я срываюсь с места, и мои наполненные яростью кулаки догоняют крепкую спину Мирона. Я молочу по ней изо всех сил, срываясь на бесконтрольный поток необдуманных слов:

— Я не заслужила! Не смей бросать меня, не смей! Я ведь не смогу без тебя! Ты нужен мне, черт подери, нужен! Я…

Мирон резко разворачивается и перехватывает мои руки, которые уже гудят от того, с какой силой я пыталась достучаться до этой бездушной глыбы мышц.

— Я совершил ошибку, прошлой ночью польстившись на твое тело, — в конце концов, я слышу в его голосе что-то, кроме равнодушия, и мне хочется пить это что-то, как каплю воды после многолетней засухи. — Я собирался только спасти твою задницу. Но снова проявил слабость.

Замечаю, как он свободной рукой достает из кармана неизвестное содержимое, а потом силой вкладывает мне в ладонь и сжимает ее в кулак, накрывая сверху своей мощной пятерней.

— Я купил их тебе. Не смей больше разбрасываться моими подарками, — грубо рычит Мирон мне прямо в губы, после чего резко отстраняется, оставляя меня в полном смятении. С минуту я собираю себя по крупицам, пока  не осознаю, что именно он вложил в мою ладонь. А когда я раскрываю ее, окончательно убеждаюсь в своей правоте, потому что перед глазами поблескивают милые бантики. Те самые, что я отдала таксисту. Те самые, что когда-то Мирон подарил мне. Но как он их достал? Он что, гребаный волшебник?!

Нет! Нужно перестать восхищаться этим мужчиной.  Теперь ни его слова, ни поступки не должны меня волновать. Я больше не собираюсь проникаться подобными замашками. Они ничего не значат. И сейчас он мне это прекрасно демонстрирует, пытаясь заткнуть рот своей властью.

— Ты отказываешься от меня, — проглотив проклятую неуверенность, я продолжаю: — Значит, я вправе отказаться от твоих подарков.

Но едва я успеваю избавиться от сережек, бросив их на стол, как Мирон тут же обхватывает ладонями мое лицо. Его прикосновение такое жадное, требовательное и собственническое, что я не задумываясь хватаюсь за его руку и льну к нему. Но получаю лишь холодный поцелуй в лоб, а потом этот же холод сковывает участки кожи, где только что было тепло шероховатых ладоней.

Мне приходится обнять себя, чтобы не распасться на мельчайшие частички боли.

Глупая, какая же я глупая…

— Не усложняй, Варя, — произносит он тяжелым, хриплым голосом, однако продолжает стоять и припечатывать меня своим мрачным и усталым взглядом.

Я справлюсь. Справлюсь!

— Да я же не собиралась с ним уезжать! — внезапно срываясь на крик, я прячу в подмышках стиснутые кулаки. — Сомневалась, — резко вскидываю руки, — да! Но не поехала ведь. Хотя причин принять предложение Тихона и уехать у меня много! Вот только, как видишь, я здесь, не сдалась и не предала тебя! — крик сменяется молящим шепотом. — А теперь скажи… За что ты прогоняешь меня?

Отмечаю, как резко дергается его кадык, свидетельствуя о том, что эмоции, которые он изо всех сил сдерживает, уже грозят вырваться наружу. Но ничего не происходит, вместо этого горькое понимание неизбежной разлуки заполняет мои легкие до верхов, вытесняя последние кусочки кислорода. Ну вот как я переживу все это?

— Одевайся. Жду тебя в машине, — спустя пару мгновений тишины, заявляет он и, взяв эмоции под контроль, выходит на улицу.

А я так и остаюсь стоять неподвижной статуей с грохочущим в груди сердцем, невольно позволяя его словам эхом расстреливать меня в собственной голове.

Мне нужно остыть. Нам всем нужно остыть.

А я не хочу остывать, я хочу гореть, жить и любить. Но видимо и на этот раз девочка Варя оказалась никому не нужна.